Код власти - Алексей Даньшин

и через Крым пробрался в Москву, а потом в Петербург. Здесь скрывается под чужим именем. Настоящая его фамилия – Аветисян. Сын у него, десятилетний мальчонка Давид, прячется у дальних родственников в армянской слободе. У мальца – врождённая немота.

Ника сделала короткую паузу. Потом добавила, зная, куда я веду.

– Там передачей алгоритмов частичной регенерации не получится вопрос решить. А программа с алгоритмами передачи речевой нейрорегенерации активируется только через девять месяцев.

Опять придётся обещать вылечить ребёнка? Да что ж так банально-то всё!

– Тут так-то смертность детская высокая. Не редкость. Ещё не раз придётся столкнуться.

Я вздохнул, смиряясь с неизбежным. После чего медленно отставил трубку кальяна в сторону и посмотрел на Геворга.

– А скажи-ка, Аветисян… Давид-то как поживает? – произнёс я нарочито спокойно, будто речь о чьём-то жеребце.

Армянин замер, как вкопанный. Его смуглое лицо побледнело до цвета золы. Руки, державшие кувшин с водой, задрожали.

– Откуд… откудова вы знаете?.. – голос его сорвался, будто гвоздём по стеклу провели.

Я выдержал паузу, не сводя глаз.

– Я знаю многое. И то, что имя твоё не то, каким ты назвался. И то, что ты не просто трубки чистил в Константинополе, а за дымом тайные разговоры слышал. И то, что брата твоего Арама повесили на площади у Янычара-Капусу, а ты сам чудом ушёл. Я знаю и про Давида.

Геворг уронил кувшин, и вода расплескалась по ковру. Потом он бухнулся на колени, с хрипом:

– Милостивый господин! Не губи! Не выдавай меня! Клянусь святым крестом и памятью брата – буду служить тебе, как родному отцу. Жизнь моя – в твоих руках.

Я протянул руку, поднял его подбородок.

– Вставай. Никто тебя не выдаст. И сын твой Давид через год будет говорить. Я дам тебе средство. В том моё слово.

Армянин замер, всматриваясь в мои глаза, будто пытаясь понять – лгу или нет. Потом всхлипнул и прижался лбом к моему сапогу.

– Батюшка!.. Хозяин!.. Пусть имя твоё будет благословенно!

Я только кивнул, принимая в услужение человека, который теперь точно никогда меня не предаст.

Ника ехидно хмыкнула:

– Красиво сыграно. Погляди, вон, как Никифор со Степаном на тебя теперь смотрят.

А слуги, стоявшие в дверях и ставшие невольными свидетелями сцены, переглядывались между собой: глаза округлые, рты приоткрытые. Для них всё выглядело так, будто я читаю чужие души, словно книгу.

И это впечатление мне было весьма на руку. Надо его закрепить, как следует. Самое время.

…

Я прошёлся по восточной комнате медленно, разглядывая лица троих: Никифора с прямой спиной, Степана – хитроватого, но преданного, и Геворга, ещё не оправившегося от пережитого. Они смотрели на меня широко открытыми глазами и ждали.

Ну, будет вам откровение!

– Слушайте меня внимательно, – сказал я негромко, но так, чтобы каждое слово резало тишину. – Отныне всё, что происходит в этом доме, не должно выходить за его стены. Ни к соседям, ни к знакомым, ни даже к вашим семьям. Для вас это – крепость. Кто язык за порог вынесет, тому же языку житья не будет.

– Добавь, что даже императрица не всё должна знать, – шепнула Ника.

Я кивнул:

– Запомните, даже, если вас спросит сама императрица, вы знаете ровно то, что я велю знать. Ни словом больше. Ясно?

Никифор кивнул. Степан приосанился. Геворг низко склонил голову.

– Второе. Вы отвечаете друг за друга. Увижу, что кто-то один врет или болтает – накажу всех. Не потому, что жесток, а потому что доверяю вам жизнь свою и честь. Если доверие моё подорвёте – головы с плеч, и то будет ещё лёгкая кара.

– Жми сильнее на страх. Но и на гордость намекни, и про патриотизм не забудь, – подсказала Ника.

– И последнее, – продолжил я. – Если будете молчать, хранить тайну и служить мне верно, я сделаю так, что ваши семьи будут в достатке и здравии. То, что другим недоступно, вам станет наградой. Вы будете знать больше всех в Петербурге, и всё же – хранить молчание. Это тяжкий крест, но и великая честь. Ибо служим мы России. А за отечество и жизни отдать не жалко.

Я остановился и перевёл взгляд с одного на другого.

– Так клянетесь ли вы?

Они втроём одновременно рухнули на колени и в унисон произнесли:

– Клянемся, хозяин!

Я перекрестился, хотя в «восточном» антураже это выглядело слегка неуместно.

И за мной перекрестились мои слуги.

– Теперь они твои намертво, – усмехнулась Ника.

…

Глава 16

Новость, конечно, меня слегка задела за живое. Нет, после того как я подписал Абоский договор в прошлом году, я, если честно, ждал чего-то подобного. Да и вокруг все как бы намекали давно. Всё-таки, по сути, именно я поставил финальную точку в этой очередной войне.

– И ты ему так вот просто поверила?

– Саша, ты бы видел его лицо в тот момент, когда он это говорил. Эти глаза не врали. Ему это известно доподлинно.

– Через четыре месяца? В июле?

– Да.

– Неужто и правда?

– Этот Соколов вообще очень странный. У меня от него даже мурашки по телу пошли, когда он Александре брошку преподнёс.

– Да я и сам зело удивился. Такую дорогую вещицу подарить! Неужели и правда?

– Точно! Посватается! Ты ж сам видел, как смотрел на неё он при том.

– Странный, говоришь?

– При дворе про него уже давно слухи разные ходят.

– Что за слухи?

Не то чтобы я поощрял всякие бабские сплетни, но тут речь идёт не про абы кого, а про человека, который про моё будущее предрекал.

– Сказывали, что благоволят ему и государыня сама, а, тем паче, и Разумовский, и Бестужев, и даже Шуваловы. А ещё сказывали, что ловок он, умён и напорист. Видел ведь, как тут у нас с отцом Фёдором он беседу вёл. Так Петька недалеко был, сказывал, что Соколов дом у протопопа купить хочет. Тот самый, который ему после Бирона достался. На Фонтанке.

– Это ж сколько деньжищ-то надо?

– А я тебе про что толкую?!

– Не прост капитан. Ежели за ним и Разумовский, и Бестужев… Да и Шуваловы абы кого не будут умасливать. Тут явно не только из-за должности его при принцессе вся эта кутерьма. Тут