Народный юрист - Алексис Опсокополос

Мужик оглядел меня с головы до ног и равнодушно спросил:

— Что вы хотели?

— Вадим Анатольевич, добрый день, — сказал я. — Меня зовут Илья Таранов. Я представляю интересы одного из крупных спонсоров фонда «Тёплый дом», Виолетты Марковны Гуревич. Хотел бы поговорить с вами о фонде. И о его директоре.

Врать тут смысла не было, да и придумывать ничего не требовалось. Интересы Виолетты Марковны я действительно представлял, просто не стал уточнять, что я юрист. По той же причине не стал доставать и визитку: на ней крупными буквами была указана моя должность.

Фамилию Гуревич Вадик явно узнал — секунду назад он смотрел на меня устало и нетерпеливо, а тут весь подобрался и заметно оживился.

— Виолетта Марковна? — переспросил он и понизил голос, хотя никто в холле нас не слушал. — Знаю её, помню. О фонде, значит… Ну надо же.

Он глянул на часы над стойкой и стянул с головы шапочку.

— Слушайте, у меня с утра уже три операции было, а через десять минут следующая, — сказал он. — Давайте выйдем за калитку, прогуляемся, я как раз перекурю. Здесь на территории нельзя.

Минуту назад человек еле ноги волочил, а теперь готов был отдать мне весь свой перерыв, хотя я ему ещё ничего толком не сказал. Похоже, визит представителя спонсора Вадик понял по-своему: то ли прикинул, что на этом можно подзаработать, то ли обрадовался случаю нагадить Поляковой перед её самой щедрой спонсоршей. А может, и то и другое сразу. Что ж, мне это было только на руку.

Мы вышли за калитку и не спеша пошли вдоль забора. Вадик достал сигареты, закурил и с наслаждением затянулся. Дым потянуло в мою сторону, и я отметил, что он меня совершенно не трогает. Ещё весной я от одного этого запаха полез бы за своей пачкой, а сейчас хоть бы что. Ни малейшего желания. Больше того, дышать этим дымом было даже неприятно, и я незаметно отступил от Вадика на полшага в сторону.

— Вадим Анатольевич, — начал я осторожно. — У Виолетты Марковны появились сомнения насчёт фонда. Есть подозрения, что животных Алина Игоревна, мягко говоря, не любит.

— Не любит⁈ Это вы ещё очень мягко сказали, — Вадик аж остановился и выпустил дым. — Да ей на них плевать! С высокой колокольни плевать! Собаки, кошки, кто там по приютам в вольерах сидит, ей без разницы, хоть крокодил. Ей лишь бы денег заработать, понимаете? Вот и вся её любовь к животным.

Он стряхнул пепел и, не дав мне вставить ни слова, продолжил:

— Она только о себе думает. О себе и о своём кармане. Больше её в этой жизни ничего не интересует, вообще ничего, вы уж мне поверьте. Я с ней поработал, я знаю. Улыбается, щебечет, про бедных собачек рассказывает, а на уме одно: как бы себе побольше урвать. При этом всем вокруг говорит, что деньги не главное, что надо быть добрыми и бескорыстными.

— То есть… — начал было я.

— Плохая она! — перебил меня Вадик. — Плохой человек. Сволочь, каких поискать. Вы уж простите, что я так грубо. Но на самом деле я ещё очень даже ласково. Нехороший Полякова человек и крайне непорядочный! Так Виолетте Марковне и передайте! Слово в слово передайте. Пусть знает, кому деньги несёт.

Говорил он с удовольствием и про сигарету совсем забыл: та просто тлела у него в пальцах. Глеб не преувеличил: зуб у Вадика на Полякову был конкретный. И обгаживал он её перед представителем спонсора с таким наслаждением, что мне даже стало немного неловко.

Только вот за всем этим потоком ничего не стояло: ни одной цифры, ни одного случая, ни одной фамилии. Плохая, сволочь, непорядочна, думает о своём кармане. Это я и без него подозревал. А мне нужно было не подозревать, а знать.

— Вадим Анатольевич, — сказал я, — а скажите, пожалуйста, более конкретно. Я сейчас собираю материал, чтобы, может быть, подать на Полякову в суд за то, что она так деньги разворовывает.

Вадик посмотрел на меня, потом на окурок в пальцах, бросил его под ноги и растёр подошвой. А когда снова поднял голову, от недавнего оживления у него на лице не осталось и следа. Передо мной снов стоял уставший, равнодушный человек.

— Знаете, — сказал он, — вы меня извините, но мне работать надо. У меня ещё приём до вечера.

— Но вы же только что…

— Всё, что мог, я вам рассказал, — перебил он. — Плохой она человек, животных не любит. А в суды и во всё остальное вы уж как-нибудь без меня. Сами разбирайтесь. Всего доброго.

Он развернулся и зашагал обратно к калитке, быстро, ни разу не оглянувшись. А я стоял на тротуаре и смотрел ему в спину. Да уж, поговорили.

Впрочем, ничего удивительного не произошло. Логика у Вадика была простая: обгадить Полякову перед представителем он был рад, но стоило мне заикнуться про суд, как запахло делом, которое запросто может дойти до уголовки, Вадик сразу испугался. А испугался он, скорее всего, потому, что и сам во многом был с Поляковой повязан. Если через него шли все счета из клиник и все акты, не мог он оставаться непричастным к её махинациям. Начнут копать под Полякову, так и до его подписей докопаются. А кому охота помогать копать под самого себя?

— Ну твою ж мать… — произнёс я со злостью.

Женщина с таксой на поводке, проходившая мимо, покосилась на меня и ускорила шаг. Но меня это нисколько не смутило. В этот момент мне было всё равно: я стоял и думал о том, что в очередной раз только начало всё складываться, и снова облом. Сначала Тамара Николаевна в «Верном друге» напоила чаем, а потом попросила уйти. Затем в «Потеряшке» директор обещал помочь, но выяснилось, что фонд им почти ничего не даёт. И вот теперь Вадик: раскрылся и тут же испугался и закрылся. Три захода, и все три мимо.

И ведь сам виноват. Ну кто меня за язык тянул с этим судом? Человек разговорился, разогнался, с каждым словом заводился всё сильнее. Надо было слушать, поддакивать и вытаскивать из него всё, что только можно вытащить. А про суд сказать потом, когда вытаскивать будет уже