Фантастика 2026-86 - Женя Юркина

Но как ею управлять? Интуитивно у меня это получается, если я что-то делаю по своей специальности. Короче, сейчас я хочу использовать фотку-дверь с серебрянкой, чтобы увидеть Академию новым взглядом.

Нэсса нахмурилась:

— То есть ты полагаешь…

— Да, — сказал я, — есть сильное подозрение, что момент подходящий. Вирчедвик, по-моему, как раз приступил к чему-то — знать бы ещё, к чему. И он, как мне кажется, мутит всё это именно в Академии. Вот и гляну. Без краски ничего не увидел, теперь попробую с ней.

Я вытащил обе склянки.

— Так много? — спросила Нэсса с сомнением. — Раньше мы наносили на картины гораздо меньше, в несколько раз…

— Взял бы сейчас и больше, но боюсь не справиться с управлением.

Нэсса кивнула хмуро и растолкла кристаллики в плошке. Я закрепил на раме фотографию с Академией.

— Хоть я и не технолог, — сказала Нэсса, — у меня чувство, что краска вызрела полностью. В этом смысле ты прав…

Взяв кисть, она стала наносить серебрянку на фотографию — жирными, но выверенными мазками. Краска мгновенно впитывалась, придавая снимку объём.

— Готово, — сказала Нэсса.

Изображение теперь сочно мерцало, как на фольге. Взблёскивали лужи возле крыльца учебного корпуса и оконные стёкла.

— Класс, — сказал я. — Можно убирать?

— Да, она сохнет моментально, ты же сам видишь.

Я снял с рамы фотографию — войти в неё сразу я ведь не мог, мне требовалась транзитная остановка в нейтральном мире.

Снимок-транзит был, как и обычно, максимально уныл — окраина промзоны с чахлыми деревцами. Я закрепил его, посмотрел на Нэссу.

Она хотела что-то сказать, но только вздохнула. Я подошёл к ней, легонько провёл ладонью по её медным волосам. Кивнул на фотографию-дверь:

— Хочу поскорей закончить с этой фигнёй. А потом у нас с тобой найдутся дела поинтереснее, правда ведь?

Уголок её рта чуть заметно дёрнулся — намёк на улыбку. Я подмигнул ей и повернулся к снимку. Тот через секунду протаял, и я шагнул в него.

Оказавшись в транзитном мире, я быстро прилепил на ближайшую стену реверс с изображением Академии и с густым слоем серебрянки. Снова сосредоточился, и переход открылся. Я сделал шаг.

Это было нетривиально.

Я как будто раздвинул лёгкую серебристую занавеску, которая обдала меня холодком. Затем ощущение мороза на коже стало сильнее, но локализовалось на кисти правой руки, где был мой фамильный перстень. Серебрянка, насколько я мог судить, притянулась к металлу — и осталась на нём, когда дверь развеялась у меня за спиной, а я оказался на тротуаре перед учебным корпусом, недалеко от своей машины.

Сняв перстень, я поднёс его к глазам, рассмотрел. Теперь он блестел сильнее, это было заметно даже обычным взглядом. И заключённый в стекляшку вереск, бледно-лиловый, тоже замерцал ярче, с отчётливым серебристым оттенком.

А следопытским зрением я увидел нечто феноменальное.

Пространство вокруг перстня проявило свою структуру. Раньше я не замечал её, но теперь она стала видимой в отблеске серебрянки.

Это напоминало большой кусок прозрачного хрусталя с серебряными прожилками. Он не ощущался тактильно и не мешал движениям — восприятие было исключительно визуальным. Прожилки эти ветвились, пересекались, изламывались причудливо и тускнели по мере отдаления, пропадали из вида.

Перстень не был их центром, он лишь подсвечивал для меня ближайший участок этой сети. Однако я чувствовал — к ней можно подключиться, если есть навык и запас серебряной краски. Сеть заполняла всё пространство вокруг, невидимая при обычных условиях.

Я надел перстень на указательный палец, чтобы было удобнее.

Вероятно, понять работу сети можно было бы и без перстня, если хорошо постараться, но он служил концентратором, помогал мне. Всё-таки я был фотографом-следопытом, привык к картинкам, а не к абстракциям.

Снова сосредоточившись, я перевёл взгляд на Академию.

Теперь я понимал, что искать, и сумел настроить зрение нужным образом.

Вдоль фасада мерцал серебристый узор прожилок. При этом напротив одной из аудиторий он искажался, резко подёргивался и смазывался ежесекундно.

Смотреть на серебристое мельтешение было утомительно, головокружение подступало, и я вернулся к обычному восприятию.

Прожилки исчезли. Асфальт уныло блестел, но сумерки подступали. Скоро должны были включить фонари на улицах. Холодало, дождь превращался в снег.

Я быстро дошагал до телефонной будки на перекрёстке.

Нэсса ответила после первого же гудка.

— Началось, — сказал я. — Звони деканам. Можешь и отцу заодно. Да хоть лорду-арбитру, хотя толку от них не будет.

— А ты?

— Иду в здание. Вряд ли кто-то, кроме меня, туда сейчас попадёт.

Я двинулся по дорожке к крыльцу.

Мне снова вспомнилось, как я шёл здесь больше двух лет назад, чтобы сдать вступительные экзамены. Это были интересные годы. Теперь история должна была получить развязку.

На подходе к крыльцу восприятие засбоило. Возникло чувство, что я вижу вход не воочию, а на испорченном следопытском снимке. Или на неисправном телеэкране, который забит помехами. И это была не просто иллюзия. Пространство здесь и впрямь искажалось, не давая пройти.

Я сосредоточился и форсировал зрение. Ступеньки крыльца и входная дверь проступили резче, их кромки серебристо блеснули. Помехи больше не отвлекали. Всё-таки я не зря тренировался использовать серебрянку для переходов.

Открыв массивную дверь, я сделал шаг в вестибюль. Привратник за столиком у входа отсутствовал — впервые на моей памяти, кажется.

В тишине, пропитанной сумерками, я дошагал до лестницы. Осторожно поднялся по ступенькам и, вслушавшись, перешёл на второй этаж, в пустующий коридор. Свет там не горел, все аудитории были заперты.

Все, кроме одной, точнее.

Дверь в помещение, где у следопытов проходили практические занятия и принимались экзамены, была распахнута настежь. На её створке и на полу у порога мерцал серебристый иней.

До неё было метров тридцать, и я направился к ней.

Примерно на полпути воздух вдруг сгустился, передо мной замелькали тени. Как и у входа в здание, это напоминало мутный телеэкран.

Интуиция подсказала — барьер едва ли установили здесь специально. Он представлял собой побочный эффект того, что происходило в аудитории. И чтобы миновать его, требовался опять-таки следопытский навык.

Кадры на «экране» сменялись с калейдоскопической быстротой. На каждом из них был всё тот же коридор, но с мелкими вариациями — как фотографии, сделанные в разное время суток. На них менялось то освещение, то количество открытых дверей. И все эти снимки были объёмными, но войти в них было нельзя, они лишь сбивали с толку.

Я сконцентрировался, стараясь смотреть не прямо на них, а сквозь, и через полминуты сумел отфильтровать мельтешение. Ложные кадры, потускнев, растаяли в воздухе, и остался только реально существующий коридор.

Переведя дыхание, я пошёл дальше.