Напряжение 1-7 - Владимир Алексеевич Ильин

— Идеально, ваше сиятельство, — согласно кивнула женщина, аккуратно прикрыв травму чистой тканью.

Проворно встала и обратила внимание пациента на кейс с гербом Новгородской кузнечной гильдии, отставленный у нее за спиной.

— Титан, — продемонстрировала женщина, с щелчком и характерным звуком вакуума распахивая герметичный бокс.

Полномасштабная копия бедренной и берцовых костей, закрепленная на столь же серо-матовом шарнире коленной чашечки; стопа с пятью пальцами — все скоро станет частью него и позволит свободно ходить.

— Я ожидал новой ноги, выращенной целиком. — Проявил неудовольствие Иван Александрович.

Женщина переглянулась с коллегами.

— Новый орган такого размера вырастить практически невозможно, ваше сиятельство. Поверьте, титан — идеально заменит хрупкую человеческую кость, а все остальное мы нарастим поверх. Мышцы, кожа, нервные окончания — вы не заметите разницы, ваше сиятельство!

— Я проверю, — смежил бывший князь веки, откидываясь на койку.

С колес шустро сняли ограничители и покатили Ивана Александровича к выходу. Вильнув буквально пару метров по коридору, свернули в операционный отсек — широченный, ослепляющий чистотой и сиянием направленных ламп.

Не позволив встать, старика мягко перенесли на операционный стол. Двое мужчин взяли его руки и принялись считывать пульс — будто бы нет вокруг кучи электроники… Но тут же навалилась приятная, расслабленная слабость, растекающаяся по венам от мест прикосновения. Пространство на уровне пояса шустро перегородили пластиковым экраном, а к ноге за ним склонились две дамы.

— Я хочу видеть, — властным голосом приказал старик.

И экран немедленно убрали, показав не самое эстетичное зрелище. Но в деле, когда к его телу прикрепляют нечто постороннее, не было места слабости — пусть и следующие три часа наверняка напомнят о себе не самыми лучшими воспоминаниями.

Боли не было — первую пара мужчин, удерживающая его запястья, ближе ко второму часу сменили коллеги. Организм ощущал себя уверенным, неослабленным и абсолютно здоровым. Однако видеть, как к живому приживляют неживое — приятного все равно мало.

Из операционной Иван Александрович выходил на двух ногах, слегка проваливаясь на каждом втором шаге — невольно берег вновь обретенную конечность. Та пока что ощущалась деревянной, бесчувственной, но подчинялась и исправно гнулась в колене и ступне, отчего на старика накатывали сильнейшие эмоции, скрытые за невозмутимым выражением лица.

Откланялись, выражая радость и благодарность, за то, что могли быть полезны, медики. Вертолет их не дождался — кто они такие, в самом деле, чтобы экономить их время на путь обратно?

Городскую одежду старика за три часа умудрились тщательнейшим образом выгладить и начистить — но и перед зеркалом одевался уже не прежний разбитый неудачник, держащийся за гордость и призрачные надежды все вернуть. В отражении, в этих скупых и выверенных движениях рук, осанки и корпуса, возвращался к жизни прежний князь Черниговский — надменный, строгий, безразличный и безжалостный.

Главный врач, нервно расхаживающий за дверью, лично сопроводил драгоценного клиента к выходу — по счастью, уловив изменения и не донимая бесполезными звуками своего голоса.

Да, его уважают, почитают, преклоняются перед ним — но что изменилось, отдают ли они себе отчет? Всего лишь нога? Напрасно так считать — хотя ошибутся многие.

— За такое можно и убить, — поцокал встречающий его тут же, возле машин у крыльца больницы, Павел Павлович. — А ну, обернитесь, ваше сиятельство! — Задорно попросил он, распахнув руки и оглядывая ноги князя.

Но затем Лигачев наткнулся на взгляд Ивана Александровича, и мгновенно перестроился.

— Прошу вас. — распахнулась перед Черниговским дверь.

Машина была черная — скорбная, как и все в процессии высших чиновников. Будто все они постоянно кого-то хоронили — но хоть в этот раз было понятно, кто намечен жертвой.

Иван Александрович устроился на бежевом кожаном кресле. Встречающий шустро оббежал машину и занял место рядом. К его уму — хоть Павел Павлович явно желал что-то спросить, но удержался и продолжал сидеть все то время, пока машины выруливали с парковочного пространства перед больницей и выезжали на трассу. И молчал бы дальше, если бы Черниговский не заговорил первым.

— Кто будет подтверждать свадебную церемонию?

— Один из двенадцати верховных судей Империи, Ждан Семенович.

Можно ли оспорить то, что утвердил верховный судья? Воистину, это был козырь посильнее цесаревича, демонстративно брошенный банкирами на стол.

— Этому-то деньги зачем? — невольно вырвалось у Ивана Александровича. — Ему же всегда принесут.

— Дети, внуки. Жизнь в Москве дорогая, — рассудительно ответил Лигачев. — Этому поместье, другому дом. Не жить же ему хуже других.

— Да там годового дохода под сорок миллионов! Это же Старицкого кровь!

— Вот и все так думают, — сдержанно кивнул Павел Павлович.

— Ой не за того седая голова дочку выдал, — покачал головой Черниговский, вспоминая события как бы не столетней давности.

Затем и вовсе откинул эту мысль — без разницы, как распорядились приданым Старицкого, и отчего жить потомку приходится чужими деньгами. А то так покопаешься — и придешь к выводу, что предприятия обанкротились не по вине неумелых руководителей, а аккурат для того, чтобы верховному судье пришлось брать чужие деньги. Не надо искать тайных мотивов и интриг там, где человек может быть просто мразью.

— Изволите заехать к вам домой, за документами? — Обратил Лигачев внимание на пустые руки Черниговского.

— Езжайте прямо к дому Самойлова. — Иван Александрович мельком глянул на часы, отражающие семнадцатый час дня. — Мои люди будут вовремя. Документы у них.

— Вы доверяете им в полной мере?

Черниговский медленно повернул к соседу голову, затем отвернулся обратно к стеклу. Более попыток усомниться в его словах не последовало.

Люди были надежными — из тех, кто умел работать на чужой и изначально враждебной земле, расследовать и доводить дело до суда, даже если в тексте приговора могло оказаться княжеское имя. Этого, понятное дело, рекомые личности тщательно пытались избежать. Умные шли к Черниговскому с деньгами и мягкой просьбой подарить им жизни излишне ретивых исполнителей. Глупые пытались забрать эти жизни бесплатно. Не удавалось никому — и люди Ивана Александровича это ценили. Кроме обоюдной верности, были еще деньги, которыми щедро делились, и моральное удовлетворение — когда глупцов брали за глотку имперские прокуроры.

В день, когда пал князь Черниговский, лишившись титула, в империи без следа исчезли порядка двух сотен человек вместе с семьями и близкими. В тот же день в империи появилось абсолютно такое же количество честных граждан, никак не связанных с министерством внутренних дел — с новыми именами по абсолютно железным документам и кристально чистыми легендами. Два десятка остались в столице, остальные разъехались по имперским миллионникам — чем больше город, тем сложнее в нем найти беглеца. Так что Ивану Александровичу