Окно в Союз - Кабир Ким

Я закрыл глаза, и темнота тут же укутала меня, обещая долгожданное забвение.

***

Проснулся я от наглого солнечного луча, который пробился сквозь щель в занавесках и целился мне прямо в глаз. Голова не болела, тело приятно ныло от вчерашнего напряжения, а в душе царила звенящая пустота. Вчерашний глюк казался теперь далеким и нелепым, как дурной сон, который почти полностью стирается из памяти, оставляя лишь мутное, неприятное послевкусие. Я сел на кровати, потянулся до хруста в суставах. Обычное утро. Обычный я. Никаких золотых окон и путешествий во времени для пенсионеров. Слава богу.

Первым делом — на улицу, к умывальнику. Ледяная вода из скважины привела в чувство окончательно. Я фыркал, отплевывался, тер лицо жестким вафельным полотенцем. Мир был настоящим, шершавым и холодным. Никаких сомнений. Вернувшись в дом, я сознательно обошел кухню стороной и заварил растворимый кофе в комнате, используя старый армейский кипятильник. Сидя на скрипучей кровати и прихлебывая горькую бурду, я строил планы на день. План был прост, как устав караульной службы: доделать Михалычу свет, сходить в магазин, вскопать грядку. Максимально приземленные, понятные задачи. Лучшее лекарство от свихнувшихся мозгов.

До сельпо я дошел минут за пятнадцать. «Продукты 24», как гордо гласила вывеска над дверью, на самом деле были обычным ларьком, расширенным до размеров небольшого магазинчика. Внутри пахло копченой колбасой и бытовой химией. За прилавком скучала Зинка, местная королева новостей и сплетен.

— О, Константин Сергеич, с приездом! А мы уж думали, не появится герой-любовник в этом сезоне, — заулыбалась она во все тридцать два (или сколько их там у нее было) зуба.

— И тебе не хворать, Зинаида, — пробурчал я. — Мне бы это… макарон пачку, тушенки говяжьей банки три. И «Яву» синюю, если есть.

— «Явы» нет, — деловито сообщила она, выкладывая на прилавок банки. — «Донской табак» только. Брать будете? А говорят, у Михалыча вчера чуть дача не сгорела? Что у вас там за фейерверк был?

— «Петра первого» дай уж тогда, — кивнул на сигареты я. — Сразу две пачки.

Слухи тут распространялись быстрее, чем грипп в казарме. Я расплатился, сунул покупки в старый рюкзак и поспешил ретироваться, пока Зинка не выведала у меня все подробности вчерашнего «помутнения».

Возле дачи соседа я демонстративно зычно кашлянул. Михалыч тут же высунулся из-за своего парника, как суслик из норы. Лицо его выражало вселенскую скорбь и заботу.

— Костя! Ну как ты? Я всю ночь не спал, переживал! Может, все-таки в город, к врачу?

— Отставить панику, Михалыч. Я в полном порядке, — я сгрузил рюкзак на землю и достал из него моток изоленты и пассатижи. — Готовься принимать работу. Сейчас мы твоему электрическому зверю хвост накрутим.

Он еще пытался что-то говорить про отдых и здоровье, но я уже решительно направился к столбу. Работа спорилась. Я действовал медленно, методично, проверяя каждое соединение по три раза. Никакой спешки. Страха не было, только холодная сосредоточенность. Вот он, реальный мир: скрутки, провода, фаза, ноль. Все подчиняется законам физики, а не больным фантазиям. Через полчаса я щелкнул рубильником на столбе, и в доме Михалыча радостно зажегся свет. Победа.

— Ну, ты просто волшебник! Левитан! — Михалыч чуть ли не в пляс пустился на своем крыльце. — Костя, я твой должник на веки вечные! А ну марш в дом, я уже стол накрыл! Обед по расписанию!

Отнекиваться было бесполезно. Да и не хотелось. Желудок уже сводило от голода. На столе у соседа красовалась сковорода с жареной картошкой и грибами, салат из свежих огурцов и бутылка «Зубровки», покрытая бисеринками влаги. Михалыч плеснул мне в граненый стакан добрых сто грамм.

— За твое здоровье! — провозгласил он. — И чтоб без фокусов больше!

Мы выпили. Жгучая, ароматная настойка обожгла горло и разлилась по телу приятным теплом. Картошка была великолепна. Мы сидели на его веранде, болтали о всякой ерунде: о ценах, о политике, которую теперь обсуждали только шепотом, о том, какая нынче хилая рассада. День катился к вечеру. Я чувствовал себя абсолютно нормально. Спокойно. Вчерашний инцидент казался уже чем-то совершенно нереальным, глупой шуткой перегревшегося мозга. Когда я уходил, Михалыч снова пытался сунуть мне деньги, но я только отмахнулся. Мы не в том возрасте, чтобы портить дружбу счетами.

Я вернулся к себе уже в сумерках. Усталость приятно гудела во всем теле. Настроение было благодушным. Я зашел в дом, бросил ключи на тумбочку и прошел на кухню, чтобы поставить чайник. И замер.

Странное свечение возвращалось.

Прямо на моих глазах сначала рама кухонного окна, а затем и стекло стали наливаться светом. Мягкое, золотистое сияние, словно невидимое солнце вставало прямо за стеклом. Свечение начало пульсировать, но медленно, совсем не в такт моему бешено забившемуся сердцу. Это не глюк. Глюки не повторяются с такой точностью. Я сделал шаг вперед, потом еще один. За окном, в этом нереальном свете, я снова видел ту, другую жизнь. Вот по дороге пропылил «Москвич-412» того самого желтого москвичевского цвета. Из соседнего домика вышла женщина в ситцевом халате и с ведром направилась к колонке. Ее голос, приглушенный расстоянием и стеклом, казалось, донесся и до меня: «Сынок, домой! Ужинать!».

Паника боролась с любопытством. Мозг требовал разобраться в ситуации. Не бежать, а понять, что за чертовщина происходит. Я посмотрел на часы, засек время. Что это? Неизвестная технология? Галлюцинация в пределах одного окна? Бред. Но этот бред был прямо передо мной, и он был реальнее жареной картошки Михалыча. Я медленно подошел к окну. Протянул руку и осторожно коснулся пальцем шпингалета. Он был теплым. Не горячим, а словно немного живым на ощупь, как если бы я коснулся кошки.

Я убрал руку, и сияние погасло. Погасло не мгновннно, а плавно, за несколько секунд, как будто кто-то повернул диммер влево до упора. Я снова коснулся рамы, но не заметил и не ощутил ничего необычного. Дерево, как дерево, стекло, как стекло. Три минуты — и чудо исчезло.

— Хорошая у тебя зубровка, Михалыч, — задумчиво произнес я. — Вот только сдается мне, не в ней дело. Ладно, — пообещал себе я, разглядывая ладонь, на ребре которой синел татуировкой еще вполне узнаваемый девиз «За ВДВ!...», набитый в годы срочной службы, еще в Баграме, а потом поднял глаза на окно,