Роковой год - Роман Смирнов

А можно было попытаться узнать больше. Найти кого-то ближе к источнику — в Коврове, в Туле, в наркомате вооружений. Понять, что именно русские разрабатывают, на каком этапе находится проект, когда ждать результатов.

Рихтер думал о немецкой армии о вермахте, который за полтора года войны не потерпел ни одного серьёзного поражения. О танковых колоннах, которые прошли через Польшу, Францию, Норвегию. О люфтваффе, которое господствовало в небе над Европой. О планах, которые, как он подозревал, уже составлялись где-то в кабинетах Генерального штаба планах, направленных на восток.

Если война с Россией начнётся — а в том, что она начнётся, Рихтер почти не сомневался, — вермахт столкнётся с противником, который на первый взгляд казался слабым и неорганизованным. Финляндия это подтвердила. Все данные это подтверждали.

Новые танки. Новые радиостанции. Учения с упором на скорость реагирования. И теперь новое оружие, новый калибр, проект, который курируется «на самом верху».

Рихтер не знал, что всё это означает. Возможно, ничего. Возможно, русские просто делали то, что делали всегда — много шума, много планов, мало результатов. Но у него было ощущение — то самое, неоформленное, тянущее, — что на этот раз всё иначе.

Он взял чистый лист бумаги и начал писать отчёт. Осторожно, взвешенно, без громких выводов. Факты, наблюдения, предположения. Пусть Берлин сам решает, что с этим делать.

Глава 4

Тишина

Прошла неделя, и Лебедев не появился. Рихтер оставил ему записку через обычный канал — через старика, который торговал папиросами у входа в Сандуновские бани и за пятьдесят рублей передавал что угодно кому угодно, не задавая вопросов. Старик был надёжен; за полтора года работы с ним не случилось ни одной осечки. Записка была простой: время, место, условный знак. Лебедев должен был прийти в четверг, в кофейню на Петровке, сесть у окна с газетой в руках.

Четверг прошёл. Лебедев не пришёл.

Рихтер не удивился — люди иногда пропускали встречи по самым разным причинам, от болезни до семейных обстоятельств. Он назначил вторую встречу через три дня, в другом месте, с другим условным знаком. Ресторан «Арагви» на Тверской, столик в углу, красный шарф на спинке стула.

Воскресенье. «Арагви». Красного шарфа не было. Вот тогда Рихтер начал беспокоиться. Он вернулся в посольство и провёл остаток вечера у себя в кабинете, перебирая варианты. Лебедев мог заболеть серьёзно — грипп, воспаление лёгких, что угодно; московская зима не щадила никого. Мог уехать в командировку — внезапно, без предупреждения, как это часто случалось с советскими служащими. Мог испугаться после их последней встречи и решить залечь на дно. Или его могли взять.

Если Лебедева взяли, это означало одно из двух. Либо его вели давно, ещё до их первой встречи, и тогда Рихтер попал в поле зрения НКВД автоматически. Либо кто-то донёс — официант в ресторане, сосед по столику, случайный прохожий. В Москве доносили все и на всех; это было частью воздуха, которым здесь дышали.

Впрочем, был и третий вариант: совпадение. Лебедева могли арестовать по совершенно другому поводу — за анекдот, за неосторожное слово, за то, что его тёща когда-то знала кого-то, кого теперь объявили врагом народа. Советская система работала хаотично, и в этом хаосе человек мог исчезнуть по причинам, не имевшим никакого отношения к иностранной разведке. Нужно было проверить.

Проверка заняла три дня. У него был ещё один контакт в наркомате — не агент, даже не «перспективный контакт», просто знакомый, с которым они иногда пересекались на приёмах. Человек безобидный, любивший поговорить и не умевший хранить секреты. Рихтер пригласил его на обед под благовидным предлогом, угостил вином, и к десерту разговор естественным образом свернул на общих знакомых.

— Кстати, — сказал Рихтер как бы между прочим, — я давно не видел Алексея Павловича Лебедева. Вы не знаете, что с ним?

Собеседник — его звали Горелов — замялся. Поставил бокал на стол, промокнул губы салфеткой.

— Лебедев? — переспросил он так, будто не сразу вспомнил, о ком речь. — Ах, Лебедев. Да, я слышал.

— Что слышали?

— Его перевели. Куда-то на восток, кажется. В Новосибирск или Омск, точно не помню. — Горелов говорил ровно, но глаза его бегали. — Это было… довольно внезапно.

— Внезапно?

— Ну, вы понимаете. Иногда так бывает. Сегодня человек здесь, завтра — там. Служба есть служба.

Рихтер кивнул, не настаивая. Он понял всё, что нужно было понять.

«Перевели на восток» — это был эвфемизм. В советском языке, который Рихтер за три года изучил довольно хорошо, такие фразы означали одно: человек исчез, и о нём лучше не спрашивать. Может, он действительно в Новосибирске — в лагере под Новосибирском. Может, его уже нет в живых. Может, он сидит в подвале на Лубянке и рассказывает следователям обо всех, с кем встречался за последний год. В том числе о немецком дипломате, который угощал его водкой в ресторане «Прага».

Рихтер вернулся в посольство в скверном расположении духа. Он не боялся, страх был роскошью, которую профессионал не мог себе позволить. Но он понимал, что ситуация изменилась. Если Лебедев заговорил, Рихтер мог оказаться под наблюдением. Каждый его шаг, каждая встреча, каждый телефонный звонок, всё это теперь могло фиксироваться и анализироваться.

С другой стороны, если бы НКВД действительно знало о нём, его бы уже вызвали. Дипломатическая неприкосновенность защищала от ареста, но не от объявления персоной нон грата и высылки из страны. Этого пока не произошло — значит, либо Лебедев молчал, либо не успел сказать достаточно, либо его показания ещё проверяли.

Или — и этот вариант Рихтер тоже не исключал — он переоценивал собственную значимость. Возможно, НКВД было плевать на какого-то второго секретаря немецкого посольства, который иногда обедал с советскими чиновниками. Мало ли кто с кем обедает.

Он сел за стол, достал блокнот. Нужно было думать. Лебедев дал ему одну зацепку: новый калибр, Ковров, проект на самом верху. Это было немного, но это было что-то. Теперь этот источник закрылся, возможно, навсегда. Искать новые подходы стало опаснее: если за ним следят, любой контакт с советскими гражданами может обернуться катастрофой.

Разумным решением было бы отступить. Сосредоточиться на открытых источниках, на официальных контактах, на том, что можно узнать без риска. Написать в Берлин, что проверка запроса о стрелковом оружии не дала результатов, и закрыть тему.

Рихтер смотрел на