Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

Он знал, что я Золотой шар, но говорить со мной об этом не собирался. Я так хотела, чтобы Шар исполнил его желания, но на Осмунда почему-то это не распространялось. Ничего я ему не могла сделать хорошего, просто жила.

— А где твоя женщина?

— У меня нет женщины. И не будет.

Я его никогда ни о чем не спрашивала, надо будет — сам скажет. А тут не удержалась, спросила, не знаю, почему.

Он посмотрел на меня своей улыбкой исподлобья, которую я так люблю, я ни у кого не видела такую манеру улыбаться, как у него — чуть-чуть губы раздвинет, голову наклонит, вниз и чуть-чуть набок, всегда к сердцу, и смотрит на тебя исподлобья, мол, и ты посмейся со мной, и сказал.

— Я очень невозможный человек. Меня никто не выдерживает. Хотя я считаю, что я всегда в тех скандалах прав. Но я очень агрессивен, наверное.

— Этого не может быть, — вот что я сказала ему тогда.

После того, как я потеряла папу и маму, Осмунд за те дни, что я у него прожила, стал для меня самым родным человеком на свете. Я на глядеться на нет не могла. Он и злой был и добрый в одно и го же самое время, худющий, сильный, но ростом маленький.

Он сказал, чтоб я никуда не выходила, я и сама понимала, я видела, как опасность просачивается сквозь стены. Я видела ненависть, ненависть ко мне лично, дом Осмунда был единственным укрытием от нее. Она стала сильней с той недолгой поры, когда я сама жила ненавистью. Не выходи из дому... Да меня не вытолкать было!

Я не считала дни, но так думаю, что и месяца не прошло, как он однажды пришел под утро, избитый и мрачный, и сказал с порога:

— Денег сегодня нет. Отняли у меня деньги.

Как будто я когда-то думала про его деньги.

И еще он сказал:

— Ты меня прости, ради бога, но, похоже, тебе надо будет уйти.

— Конечно, - сказала я. — Не вопрос!

(Правда, перед этим я запнулась, немного неожиданно было все-таки...)

— Дура! Тебя здесь убить хотят, а я этого...

Я чуть не плакала. Не потому, что некуда было идти, а потому что Осмунда избили из-за меня, я это хорошо понимала, что из-за меня и что деньги тут ни при чем.

— Прямо сейчас и уйду, какие проблемы?

Я и представить себе не могла, что я теперь буду делать без Осмунда.

— Дважды дура, к этому подготовиться надо, тебя же из города так просто не выпустят, я займусь.

Занимался он этим почти неделю. Куда-то пропадал, учил меня бриться, и лицо, и руки, и между пальцами, линзы на глаза приволок (у меня-то в глазах белков почти нет, а когда на свет смотрю, то зрачки становятся вертикальными), привел однажды какого-то человека с большим фотоаппаратом, тот меня у белой стенки посадил и фотографировал. Бритую, с линзами и в мужской одежде.

И все это время ненависть вокруг дома росла, даже страшно становилось от такой ненависти. Особенно острой она становилась по вечерам, иногда вспышки и глухой ночью были. Еще часто я видела в окно неприятных людей, которые были похожи на тех, с палками, которых я тогда разорвала в клочья. Все это должно было кончиться чем-то очень плохим.

Наконец однажды, дней через семь-восемь, Осмунд пришел рано, под вечер, мрачный, усталый, серый, но глаза спокойные были, хотя ненависть снаружи бушевала с невиданной силой.

— Садись.

Он проверил, хорошо ли занавешены окна, и мы сели за стол друг против друга.

— Так вот, ночью ты уйдешь, я все подготовил, — сказал он. — Для начала вот это.

Он достал из кармана три пластиковых карточки — водительское удостоверение, карточку социального страхования и кредитку Visa. Тогда я, конечно, понятия не имела, что это такое, для меня это были просто разноцветные пластиковые прямоугольники одного размера, но один из них был мне знаком. На белой карточке водительского удостоверения была фотография какого-то угрюмого парня, в котором я потом узнала себя — бритую, в гриме и с глазными линзами. Но не это заинтересовало меня. Пока Осмунд объяснял мне про водительское удостоверение («всегда носи с собой») и необходимость выучить наизусть свой номер социального страхования, я все время посматривала на кредитку.

— А такую карточку я уже видела, — сказала я наконец. — У папы была очень похожая. Такие же полоски, я помню. Синяя, белая и желтая. Я запомнила.

Осмунд улыбнулся, не так, как я любила, исподлобья и наискосок, а скупо и горько.

— Это она и есть. Это папа мне твой дал. Чтоб, если с ним что случится, я за тобой и Гутой, мамой твоей, присматривал. Мы с ним не то чтобы близкие друзья были, но пару раз вместе... работали и вообще друг другу полностью доверяли. Последний раз, перед тем, как он... как его убили, он, наверное, что-то такое чувствовал. Он нашел меня, и мы долго с ним говорили. Я не мог отказаться, он... он слишком много для меня сделал. Так что эта карточка — вроде как его завещание, твоего папы.

— Так ты поэтому меня и нашел?

— Поэтому. Я тебя специально искал, давно уже, да только мне не везло. Но... девочка... я бы совсем не хотел, чтоб ты думала, что только поэтому. То есть поначалу я так и собирался, долг чести, память о человеке, который... и все такое. Но ты должна знать — я хотел бы все время заботиться о тебе. Я один, и ты мне нужна. Только сейчас... сейчас здесь очень опасно, ты должна уехать. Я все подготовил.

Тут я заплакала, чуть ли не последний раз в жизни. Я плакала, а Осмунд смотрел на меня, очень неловко было, поэтому я показала на кредитку и спросила:

— А что это?

— Это деньги твоего папы, теперь они твои. Там много денег, на первое время хватит.

Осмунд объяснил, как пользоваться картой, где искать банкоматы, сообщил пин-код (он назвал его паролем), и под конец рассказал, куда и к кому я должна ехать.

— Это мой друг, он все знает. Билет я уже купил. Я тебя провожу к автобусу.

Я переоделась, побрилась, нацепила линзы, одела перчатки с ногтями (ногти-то у меня тоже нечеловеческие, да