Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

и кожа на руках не того цвета), ночью мы выбрались черным ходом из дому, на чужой машине Осмунд отвез меня на автовокзал, довел до автобуса и, не прощаясь, ушел. Опасность, злая опасность постоянно окружала меня в пути, давила просто физически, было очень страшно, пока я не села на свое место, только тогда немножечко отпустило.

И началась моя жизнь без Осмунда.

Глава 3

Сначала был маленький городок Апекс, СК, а в нем доктор Пэнс, то есть дядя Айвен со своей огромной семьей в огромном нескладном доме — два брата с женами, два сына-близнеца, жена дяди Айвена тетя Лиззи, которую все домашние называли Тин-Тин, и приходящая помощница по хозяйству Энни Роуз, которая домой почти не отлучалась и в ближайшем будущем, как я заметила, планировала получить почетный статус полноправного члена семейства. Центром семьи была Тин-Тин. Тощенькая, с огромным носом и басовитым обволакивающим голосом, с вечной сигаретой во рту, она обо всех заботилась, вникала в проблему каждого и всякий раз делала так, что проблема либо решалась, либо удивительным образом переставала быть таковой.

Дядя Айвен был хирургом и по совместительству травматологом. Говорили о нем, что он хирург редкостно высокой квалификации, но в Апексе не было собственной больницы, так что он держал дома небольшую практику и время от времени выезжал в ближайший к нам город Кэри — на сложные случаи. Ему много раз предлагали переехать туда, сулили оглушительную карьеру, но он неизменно отказывался из любви к семейству и своему нескладному дому. В основном он и работал дома, в собственной, хорошо оборудованной операционной, часто ему ассистировал его старший брат Бо, тоже медик. А потом и я стала им помогать. Чтобы хоть чем-нибудь отплатить им за доброту.

Они приняли меня как родную. Все они знали о моей зонной болезни, однако за пределы дома эта информация не просачивалась. Даже близнецы, неимоверной болтливости парочка очень занятных рыжих оболтусов, ни словом не обмолвились со своими друзьями о том, кто я такая. Они все окружный меня заботой, какой я не знала уже давно, и, что самое главное, никто из них не рассматривал меня как Золотой шар, как средство исполнения желаний. Они даже не давали мне тратить деньги с папиной карточки, хотя сводили к банкомату и объяснили, как им пользоваться. Они видели во мне девочку-подростка, больную зонной болезнью. Для всех снаружи я была Гусом, Густавом Биллоу из Минесотты, мальчиком, потерявшим родителей и взятым Пэнсами на воспитание.

Единственным исключением было ассистирование дяде Айвену в его операционной — очень скоро выяснилось, что в моем присутствии операции всегда проходят успешно, и больше того, пациенты очень быстро восстанавливаются. Заметив это, дядя Айвен обеими руками ухватился за мою помощь, а я только рада была помочь.

— Да и профессию какую-никакую приобретешь, — говорил дядя Айвен.

Весь этот рай длился месяца три или четыре — сейчас уже и не помню точно. А потом появилось ощущение опасности. Слабое, почти неслышное, вдобавок непонятно откуда, обычно-то я чувствую направление. Единственное что — эта опасность была направлена не на меня, просто опасность, просто, для кого-то другого, я всегда различаю такие вещи.

В одно из воскресений я пошла в местный парк, тот, что рядом с Иорданским озером. Несмотря на выходные, народу было немного, и беседка, которую я успела полюбить и которая часто была кем-нибудь занята, на этот раз пустовала. Сейчас той беседки уже нет, глупость какая-то, замечательное было местечко. Чувства опасности почти не было, то есть было небольшое, но я отстроилась от него, сидела в своей беседке, глазела на озеро, на древнее дерево рядом, как будто с иллюстраций старинных взятое, листья летели, ветер такой теплый, и вдруг все кончилось.

Чувство опасности, до той поры незаметное, вспыхнуло вдруг как взрыв. Меня вжало в скамью, я подождала, пока восстановится дыхание и осторожно повернула глаза туда, откуда шел сигнал — на парковую аллею между беседкой и озером.

И не поверила собственным глазам — по аллее, щеголяя своей механической походкой, шел хармонтский мертвяк Стервятник Барбридж. Человек, которого я убила.

Я до сих пор мало что понимаю в мире, куда родилась, но кое в чем разбиралась даже уже тогда. Точней, думала, что разбираюсь. Я, например, знала, что мертвые в этом мире не воскресают, а если даже и воскресают, то это все равно мертвяки — ни живые, и ни мертвые, так где-то, посерединке. То есть это был точно Барбридж, но раз я его убила, он никем другим не мог быть, кроме как мертвяком. К тому времени я знала только одного мертвяка — дедушку, — но и этого мне хватило для того, чтобы понять, что на мертвяка Стервятник Барбридж был похож меньше всего. Просто человек с механической походкой из-за протезов. Я, мне кажется, могу отличить человека от мертвяка. Это любой может, а у меня, тем более, опыт.

К тому же и не мог Стервятник оказаться в другом штате и в другом городе — у мертвяка есть только два пункта, две географических точки, в которых он может находиться. Это место его захоронения, точка, которую он изо всех сил стремится покинуть, и его собственный дом, точка, в которую он изо всех сил стремится попасть.

Я тогда не понимала, что здесь возможны нюансы, да и не думала я о том — мимо меня шел мертвяк Барбридж, который излучал невиданной силы опасность, и неважно, что эта опасность не была направлена в мою сторону.

Он вдруг всем туловищем развернулся в мою сторону и с напряженной ненавистью уставился на меня. От неожиданности я крепко зажмурилась, а когда снова открыла глаза, его уже нигде не было.

Его исчезновение было для меня такой же загадкой, как и появление, но я тогда об этом не думала, потому что хоть Барбридж и ушел, источаемая им опасность, словно улыбка Чеширского кота, никуда не делась. Переполненная тревогой, я выскочила из беседки и помчалась домой, то есть к дому Пэнсов, конечно.

И, конечно, я опоздала, я даже знала, что опоздаю, не спрашивайте, откуда — просто знала, и всё. Я думаю, что трагедия произошла в тот самый момент, когда Барбридж, несуществующий мертвяк Барбридж, проходя мимо, вдруг остановился и с ненавистью уставился на меня.

На перекрестке неподалеку от дома стояла толпа людей — все семейство Пэнсов, еще соседи какие-то,