Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

дорожил своим одиночеством, и встретил меня не то чтобы недоброжелательно, а так, без особенной теплоты. Ассистенткой, правда, взял, только помогать категорически запретил — сиди издали и смотри.

Мне и этого хватило — все его пациенты начали катастрофически выздоравливать. Коллеги стали посматривать на него с уважением (может быть, и с завистью тоже, не знаю, не замечала), а он на меня — с удивлением и, похоже, со страхом.

Недели через две, вряд ли, чтоб через три, я вдруг, ни с того, ни с чего, взяла и исполнила его желание.

Он оперировал мужчину, сердце которого было по всем признакам безнадежным. Он пошел на операцию, я знаю, я чувствовала, с надеждой на то, что мое присутствие сделает ее успешной. И еще потому, что он был уверен — попытки спасти человека надо заканчивать только тогда, когда от него пошел трупный запах, присказка у него такая была.

Их было пять человек в операционной, а пациента я видела только в тот момент, когда его ввезли туда на каталке, дальше я видела только спины и всей душой чувствовала, что Дэн просто истерически хочет вылечить того человека. А кто-то из тех оставшихся четырех точно с той же истерической силой мечтал о том, чтобы у Дэна это не получилось, да и надежд-то не было особенно никаких, этот кто-то просто ждал закономерно фатального завершения операции.

И я сейчас понимаю — любое из этих желаний я могла исполнить с равной степенью вероятности, потому что в данном случае от меня не зависело ничего. И Золотой шар, который во мне или который есть я, выбрал вариант Дана.

Я видела только спины и локти, слышала только приглушенные голоса. Потом Дэн сказал:

— Fuck! Что это?

Обернулся и уже с откровенным страхом посмотрел на меня.

А я уже почти теряла сознание от пронзительной блин в груди.

Они вскрыли его грудную клетку и увидели, что никакой дырки в сердце и омертвения тканей вокруг нее там нет даже и близко, хотя только что она была, причем на почти неоперабельном уровне. Они не видели, что я умираю. Они все в обалдении смотрели на совершенно здоровое сердце человека, грудную клетку которого они только что вскрыли. Они ушли, каталку увезли, а я осталась сидеть. Я знала, что умираю. И знала, что не умру.

К вечеру, когда он отвозил меня в пансионат, боль почти прошла, хотя, как я потом выяснила, она может длиться неделями, если лекарства не принимать, но в тот раз все закончилось очень быстро, сама не знаю, почему так.

В машине он спросил:

— Как ты это сделала?

Я пожала плечами.

— Ты кто?!

Что я могла на это ответить? Что я девушка? Что я Золотой шар?

Он не радовался спасенному больному. Он почему-то очень злился и был переполнен страхом.

А на следующий день пришел Барбридж. Без предупреждения.

Я-то думала, что сначала возникает слабое чувство опасности, как в случае с Тин-Тин, а уж потом приходит Стервятник — нет, там как-то все по-другому. В разных случаях разно действует Золотой шар.

В ту ночь несмотря на все таблетки у меня долго болело сердце, хотя и не очень сильно, так что я заснула только под утро. Проснулась непонятно когда от внезапной и страшной тревоги. Опасность шла с улицы, со стороны кухни. Как была, голая, вскочила, помчалась туда — прямо под окном, глядя на меня, радостно скалился этот урод Барбридж.

— О, боже! Опять!

Он не оставляет меня. Он приходит, когда все только-только начинает налаживаться, и приносит новую беду. Мертвяк, давным-давно мной убитый и даже на мертвяка особенно не похожий, преследовал меня и неотвратимо менял счастье на горе. Такая ненависть охватила меня тогда, на кухне, в злобном солнечном свете, так мне захотелось его убить, что изо всех сил взмолилась я своему Золотом шару — убей его, убей навсегда!

Ничего, конечно, не получилось. Я так думаю, что сила Шара на мертвяков не действует, но главное в другом — Золотой шар уничтожает врага яростью, а тут была чистая, нерассуждающая ненависть.

Не знаю, как у других людей, а для меня это два очень различных чувства. Не знаю, как объяснить. Ну, что-то вроде того, что ненависть — это агрессивное чувство, направленное на кого-то, желание уничтожить этого кого-то независимо от того, нападает он на тебя или нет. Может, этот кто-то тебе просто не нравится. А ярость — это агрессия в схватке, агрессия в ответ на агрессию, стремление подавить противника, главное здесь, что это ответ. Понимаю, что смутно как-то все это, но для меня разница очевидная. Я эти чувства даже по запаху различаю. Ярость позволительна, ненависть — постыдна. Хотя может быть, что это одно и то же.

И здесь была ненависть, ненависть невозможной силы, которая мой Золотой шар даже не всколыхнула, а меня просто свела с ума, хотя этот урод просто стоял под окном и ухмылялся на мое шерстяное тело. Я уже ничего не соображала, схватила со стола кухонный нож, распахнула створки, и вылетела наружу в ставшее багровым пространство, сильно ударившись пятками об асфальт. Стервятник успел немного удивиться моей прыти, но я уже не раздумывала, а просто ткнула нож куда попало — оказалось, что в горло. Потом еще, еще и еще, в уже упавшее тело...

Какие-то двое вышли из-за утла, остолбенели от ужаса, я, стоя на четвереньках, обернулась к ним, и они с криками убежали. Могу себе представить, какую картинку они увидели.

Ненависть моя схлынула, я поднялась с колен и победно поглядела на истерзанное тело мертвяка Барбриджа. И вот тогда остолбенела от ужаса уже я.

Это был не Барбридж. Это был... я сначала не поверила просто... это был Дэн Стокстед, исколотый громадным мясным ножом мой рыжий хирург.

Золотой шар — не Иисус Христос, оживлять мертвых он не умеет. Он иногда исполняет чужие желания, а у мертвых желания отсутствуют, так что и исполнять нечего. Я взвыла так, что сама перепугалась своего звериного воя.

Потом все чувства погасли и какое-то время — не знаю, какое, — я просто стояла и смотрела на Дэна, не в силах уйти, пока не услышала надвигающуюся опасность. Я не хотела убегать, мне все равно было, но тело решило само, и я метнулась к себе в квартиру, меня никто не увидел, место было уединенное.

Под полицейские сирены и громкие голоса я быстро