Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

они смотрели на что-то лежащее на земле, я не видела, что, они его от меня заслоняли. Рядом, уткнувшись в фонарный столб, стоял смутно знакомый зеленый пикапчик. Как мне потом было сказано, да я и сама вспомнила к тому времени, это был пикап соседа нашего, старого Уилки Слоуна, он что-то там развозил для одной фирмы. Сам Уилки лежал теперь в пикапе, уронившись на руль.

А чуть поближе лежала мертвая Тин-Тин. Прямо над ней гордо высился дядя Айвен — седые лохмы во все стороны, строгий взгляд, а губы... никуда их не денешь... подрагивают.

Он долго молчал после смерти жены, а потом такое сказал, вечером, дома, один на один со мной, после двух-трех стаканчиков виски:

— Я сейчас вообще-то не пью, Лиззи жалел, а раньше пил, очень. Не нравилось ей, что я пью, ну, вот я и... А раньше, бывало, так даже здорово напивался. Если целый день одна за другой тяжелейшие операции, да еще если не все удачные, то, думал я, надо же стресс снять. И снимал — до беспамятства. А она вечером приходит за мной, а я никакой, и со стула моего меня никак не поднять. Так она что придумала! Она мне в ухо свистеть стала, я на это дело почему-то реагировал, и вставал, и шел за ней, покорный, как теленок. И вот, Мэри, спрашиваю теперь я себя, а заодно и небеса тоже — кто, скажи мне, дорогая моя, кто теперь мне в ухо свистеть будет?

Потом выяснилось, что это был самый стопроцентный несчастный случай. Старому Уилки вообще нельзя было за руль садиться при его двух инсультах, но дядечка очень мечтал под конец жизни совершить кругосветное путешествие — подняться к Северному полюсу, а оттуда через Аляску в Тихий океан, добраться до Панамского канала, и вернуться домой. Я не совсем уверена, что это можно назвать истинной кругосветкой, но мечта есть мечта, потому и подрабатывал, и третий инсульт у него случился как раз в тот момент, когда Тин-Тин отправилась в утренний поход за покупками для семейства. Он ее сбил насмерть, да и сам умер. Еще до того, как сбил. Несчастный случай. Из несчастных самый несчастный. Роковое стечение обстоятельств. Помешавшее кругосветке.

Тин-Тин была клеем, связывающим всю семью дяди Айвена в единое целое, ее смерть стала для всех Пэнсов ошарашивающим ударом. И, поначалу собравшись вокруг ее тела, загородив его собой ото всех, они потом разбрелись по углам своего нескладного дома, и дальше, если, конечно, не считать самих похорон, уже в семью не объединялись.

А о похоронах я ничего сказать не могу, я на них не была, я к тому времени находилась уже совсем в другом месте.

Как только я увидела мертвую Тин-Тин, сразу решила уезжать. Я точно знала, что ее убило мое присутствие. Я до сих пор не понимаю, с чего я это взяла, и дело было даже не в Стервятнике Барбридже, невесть откуда взявшемся и невесть куда пропавшем — я и до его появления подсознательно чувствовала, что все грядущие беды обязательно будут связаны со мной и только со мной.

Поэтому я сразу направилась к дяде Айвену рассказать о своем решении, а он в тот момент сидел в одиночестве и потихоньку напивался, страдая по тому поводу, что ему теперь в ухо свистеть некому.

Я тогда сказала ему:

— Я уж точно свистеть не буду, дядя Айвен. Я бы, конечно, смогла, только я сейчас уезжаю. То есть спасибо вам за всё, никогда вас не забуду, но тут такое дело, что непременно мне надо ехать.

Дядя Айвен не сразу врубился, о чем я ему толкую, а как врубился, то конечно удивился немного, но, что самое интересное, возражать не стал. Только спросил:

— А куда?

Врать ему не стала, сказала, что не знаю пока. Причем так сказать постаралась, чтоб он подумал, будто у меня таких мест целая куча. Только он все понял. Он сказал мне:

— Ты тогда вот что. У меня тут в Кэри адресок один имеется, коллега мой, тоже хирург, я ему о тебе рассказывал...

— Как... обо мне? Я же просила, чтоб никому...

— Да ты не бойся. Сказал, что паренек один есть, замечательно ассистирует, он аж обзавидовался. Пошлю тебя к нему, тебе понравится. Заодно привет передашь.

Он еще не привык к тому, что на свете появились мобильники, с которыми передача привета становится совсем уже вымершей традицией. Но, если честно, в провинции мобильниками тогда пользовались не очень, считали излишней роскошью.

Я так и не сказала дяде Джорджу, что во всем виновата я. Ему, казалось, такой вариант даже в голову не приходил. Но когда настала пора прощаться, он взял в руки мое гладко выбритое лицо, поцеловал и сказал:

— Ты очень хорошая девочка. И ты не виновата ни в чем.

Очень хорошая девочка... Очень хорошая девочка... Ну просто очень.

Лет через двадцать, в самый разгар скитаний, я снова попала в Северную Каролину и, конечно, на денек выбралась в Апекс повидаться семейством Пэнсов. Их дом, такой же нескладный и еще больше запущенный, стоял теперь не особо, а в окружении новых особняков, аккуратных и почти одинаковых. Но кроме дяди Айвена, никто из Пэнсов в том доме больше не жил.

— Разбежались кто куда, — сказал дядя Айвен, — почти сразу после той истории. Даже близнецов увезли, хотя они вроде и не прочь были остаться. Взрослые уже были, сами могли решать.

И конечно, он сильно сдал, мой дядя Айвен, совсем на себя прежнего непохож стал. Он, кажется, вообще не покидал своей комнаты, которую прежде называл кабинетом, да и ходить-то для него стало проблемой — что-то стряслось с ногами, в кресле инвалидном сидел. И все время он пил, полный отупения и равнодушия ко всему. И не было никого, кто засвистел бы ему в ухо.

Но это было сильно потом. А тогда, в Кэри, я еще на что-то надеялась, хотя в доме у того хирурга, к которому дядя Айвен меня послал, решила не останавливаться, да он не особенно и настаивал, у них там рядом с больницей был хороший пансионат. Он работал по операциям на сердце, и работал, говорят, просто здорово. Звали его Дэн Стокстед. Рыжий такой, с отчаянностью в глазах. Чем-то похожий на Осмунда, только ближе ко мне по возрасту. Жил одиноко и