Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

новости о себе, перешло в свойственную детству страсть читать подряд все, что состоит из букв, затем остановилась на описаниях чужих жизней — отказав себе в возможности узнавать непонятный мир, в котором я оказалась, из разговоров с другими людьми, я нашла способ если не узнавать мир, но хотя бы узнавать то, что об этом мире думают эти другие люди. Попутно я узнавала слова, факты, законы этого мира, очень неполные и противоречивые, училась излагать свои мысли, хотя зачем мне это нужно, до сих пор понять не могу.

Я узнавала города.

Америка - интересная и очень разнообразная страна. Говорят, что это самая лучшая страна в мире, которая, конечно, не виновата в том, что мне в ней так нехорошо.

Я мало бывала на юге, там люди ходят в шортах и безрукавках, там с моими маскировками тяжелей затеряться, поэтому я больше привыкла к северным городам. Юг мне нравился, но на Севере тоже было хорошо и удобно, я сначала в своих походах по городским библиотекам старалась узнать о каждом городе как можно больше, а потом случилось странное, чего я до сих по понять не могу — вдруг, в один момент (или я так помню, что в один момент, а на самом деле по-другому было?) все эти города, несмотря на свое разнообразие, постепенно начали смешиваться в моей голове. Нет, я понимала, что статуя Свободы находится в Нью-Йорке, Мемориал Линкольна в Вашингтоне, Хижина Торо в Бостоне, Соборная площадь в Солт-Лэйк-Сити и так далее, и так далее, и так далее, все это я очень хорошо понимала, даже изучать пыталась, но в какой-то момент как-то так получилось, что все эти города слились для меня в один нескончаемый и совершенно один и тот же город. Никаких достопримечательностей, просто улицы и дома, иногда памятники...

И люди. Люди, люди, люди. Ох, боже мой. Такие разные, такие странные, такие одинаковые совсем! Каждый занят своими проблемами, ему вроде бы до тебя никакого дела и быть не может, но каждый, я знаю, я чувствую, заплакать готов, если не найдет себе ТОГО человека. И даже тот, кто вроде бы и нашел — я не имею в виду мужчину и женщину, я не имею в виду семью, — тот тоже все равно в поиске, даже если и не знает того. Мне так кажется, я так чувствую, но я вообще не знаю, что происходит. Это самое главное.

Они проходят мимо меня тысячами, проходят и исчезают, как будто умирают совсем.

Большие города — большие проблемы. Одной, если не самой главной из них, стало постоянное, пусть и неясное, чувство опасности. Опасность эта, как правило, не была направлена в мою сторону, да я и не уверена, что это можно назвать опасностью, просто чувствовалось, что в любой момент оно может стать ею, вспыхнуть и получить конкретный адрес — меня. Так или иначе, это был фон, который мешал чувствовать приближение реальной опасности, и порой это оборачивалось довольно рискованными ситуациями, из которых, подозреваю, мне удавалось выбраться только с помощью Золотого шара.

Однажды, это было, кажется, в Денвере, я в очередной раз напоролась на инфаркт с исполнением желаний. Такие вещи случались со мной нечасто, но регулярно и каждый раз неожиданно. Помогать людям, исполняя их сокровенные желания, - это, наверное, очень здорово. Каждый раз, понемногу отходя от невыносимой сердечной боли, я чувствовала что-то наподобие гордости за себя, за то, что я сделала хоть какое-то доброе дело, но гордости, неразрывно связанной с унижением, потому что каждый раз я участвовала в этом процессе в качестве неинформированного исполнителя, осуществляющего неизвестное добро неизвестному человеку по неизвестной указке, и неизменно получающего за это добро почти смертельное наказание.

Это была какая-то плачущая девушка на скамейке в центральном парке (но это точно был не Нью-Йорк!). Уже стояла ночь, было относительно тихо, хотя холодом резал ветер. Скамейка, на которой она сидела, была ярко освещена фонарями, и хотя это, конечно, неправда, но мне казалось, я точно помню, что именно ее выхватывают фонари из кромешной тьмы, именно на нее они нацелены, специально, чтобы ее заметила я.

Лет двадцать пять, мулатка, встрепанная прическа, дурацкое распахнутое пальтишко грязно-черного цвета, джинсы, блузка с большим вырезом и неожиданно дорогого вида колье — оно нестерпимо сверкало под фонарями.

Вот это вот брызжущуе светом колье, несоответствующая деталь, бросилось мне в глаза, из-за него я почему-то подумала, что между нами есть что-то общее. Золотой шар в мохнатой обезьянке и драгоценность на замарашке, что-то в этом роде подумалось.

И потому я пропустила момент, начала жалеть эту девчушку, и опомнилась только тогда, когда уже было поздно - чаще всего так оно со мной и бывает. Не знаю, что за желание я исполнила, я даже не смотрела на нее, когда быстрым шагом шла мимо, пытаясь добраться до следующей скамейки, еле видной во тьме аллеи.

Не успела. Споткнулась, упала вбок, между двух необыкновенно толстых деревьев, дубов, кажется, что-то вроде желудей мне в тело впилось, и задохнулась в страшной сердечной боли.

В тот раз приступ был особенно сильным, таких у меня никогда не было, ни до, ни после, я впервые в жизни потеряла сознание. Очнулась, когда меня на брезентовых носилках волокли в карету скорой помощи.

Сердце, конечно, болело, и даже сильно, однако боль уже стала терпимой, обычной — Золотой шар в очередной раз вмешался и спас своего хранителя. Но появилась другая проблема, куда серьезнее.

Меня споро уложили внутри салона, но машина еще стояла с выключенным мотором и боковая дверь была распахнута в темноту. Один из санитаров (я так понимаю, что главный, врач, он был старше напарника, парнишки с дикой прической и кольцом в ухе, что тогда еще только начинало входить в моду, выглядел очень профессионально, смотрел на меня деловито и озабоченно) вдруг склонился надо мной и протянул руку к моему горлу, собираясь расстегнуть воротник рубашки, которую я надела тогда по необходимости, точней, по небрежности, потому что обе моих водолазки отдала тогда в стирку.

Рубашку можно было просто расстегнуть, что он явно и собирался сделать. Если бы он ее расстегнул, то увидел бы шерсть на моем теле, густую звериную шерсть, и тогда весь мир ополчился бы на меня. Ни при каких обстоятельствах я не могла допустить этого.

Я была испугана и не знала, что делать. Отбиваться от врача не было сил. Убивать — тем более, ни сил, ни желания, человек