Год урожая 5 - Константин Градов

Валентина встретила мой взгляд поверх чашки. У нас был свой телеграф: у неё этот взгляд означал «друг твой нам подходит». Только это был не комплимент Артуру; это было решение по Бэле. Бэла его сама не знала; Валентина уже знала.

Я допил чай. Поднялся. Сказал, что у меня в правлении бумаги, я зайду через час; Артуру отдыхать. Артур поднял глаза. Сначала на Бэлу, потом на меня.

— Я с тобой.

— Артур.

— Я с тобой. Бэла поспит.

Бэла повернулась к Валентине. Валентина к Бэле. Между ними произошло то, что мужчинам в комнате было видно, но не предназначалось. Бэла повела плечом, мол, идите. Валентина встала, забрала её пустую чашку.

— Идите. Мы тут разберёмся.

Перед уходом я занёс чемоданы в Мишкину комнату. Валентина её с вечера прибрала: радиодетали и тетради со стола сложила в картонную коробку под кровать, паяльник убрала на полку, кровать застелила свежим, на стул положила чистое полотенце. Гостевая на один приезд, без переездного следа.

В правлении у меня бумаги: формула, существующая независимо от того, есть ли бумаги. У Артура была своя похожая в Москве: «зайду в отдел». Мы оба ею пользовались, когда нужно было дать кому-то поспать или подумать.

Мы вышли из дома. На улице рассвело: серое мартовское утро, чёрная грязь на дороге. Артур поднял воротник пальто. Шёл рядом, на полшага сзади, теперь уже моя территория, не его.

— Дом крепкий. — Он оглянулся. — Каменный. Я помнил, что вы перестраивались в семьдесят девятом. Не запоминал, что так серьёзно.

— Газ провели в восьмидесятом. Водопровод в восемьдесят первом.

— Лучше, чем у меня в Москве.

— У тебя в Москве Москва.

— Это да. — Артур шагнул через лужу. — Только Москва, это адрес, а не дом.

Я промолчал. До правления три минуты пешком, через клуб. По дороге нам встретились двое мужиков из второй бригады; один поднял шапку, второй нет, у второго руки были заняты ведром. Оба оглядели Артура без удивления: деревня, видимо, успела за неделю передать друг другу, что председатель ждёт гостя из Москвы. Иначе была бы иная реакция.

В правлении было тепло. Зинаида Фёдоровна сидела за своим столом, в очках, с вырезкой из «Известий» под локтем; она читала «Известия» каждое утро между девятью и десятью, и это было её время, в которое к ней не входили без необходимости. Я вошёл с Артуром.

— Зинаида Фёдоровна. Это Артур Гургенович Мкртчан, мой друг из Москвы.

Она сняла очки. Поднялась со стула — не «встала», а именно поднялась; в её сторону это было серьёзнее «Известий». Артур шагнул, протянул руку.

— Очень приятно.

— Очень приятно, Артур Гургенович. Мне о вас Павел Васильевич рассказывал — много и хорошо.

— Это потому что не всё знает.

— Ну, — Зинаида Фёдоровна позволила себе короткую улыбку, — у нас у всех так.

Артур усмехнулся. Между ними проскочило короткое профессиональное узнавание: бухгалтер деревенского колхоза и бывший начальник отдела московского снабженческого. Они узнали друг друга по типу. Я смотрел на это с двух сторон. С одной — как муж бухгалтера: с уважением. С другой — как председатель, прикинувший: если Артур сюда переедет, у Зинаиды Фёдоровны появится с кем говорить на её языке. Этого собеседника в правлении у неё не было.

— Я ещё на ферму. — Я обернулся к ней. — Через час вернёмся.

— Хорошо. Бумаги по семенам у вас на столе.

Мы вышли. Артур, пока мы шли коридором правления к выходу, обронил тихо:

— Дорохов. Бухгалтер у тебя — золото.

— Знаю.

— Я её в Москве — на отдел поставил бы.

— Ты её мне не уведёшь.

— Не уведу.

По дороге к ферме мы зашли в магазин: правление и магазин у нас на одной улице, и не зайти в свой магазин, ведя городского, я не мог. Магазин был наш, «Рассветовский»: молоко, творог, сметана, хлеб, мука, овощи с погреба, варенье в банках с этикетками от руки. Артур остановился у прилавка, постоял секунд десять. Потом обронил тихо:

— Дорохов. У тебя этикетка с печатью санэпидстанции.

— Да.

— И срок указан правильно. Не «годен до 1990 года», как у нас в Москве на лотке у метро.

— Это одна из причин, по которой я хочу второй магазин в районе.

— Уже второй?

— На осень. Через Медведева.

Артур пробежал взглядом по полкам ещё раз, как пробегают по бухгалтерскому отчёту, проверяя, сходится ли. Сошлось. Мы вышли.

Ферма стояла на восточной стороне деревни, за ручьём. Мы шли по разъезженной дороге; ботинки у Артура были городские, и я заметил, что он идёт аккуратно, ставя ногу на сухие пятна. К концу зимы он усвоит, что это бесполезно.

В коровнике пахло молоком, силосом и навозом одновременно, без победы какого-то одного запаха. Антонина стояла у весов, в ватнике, с папкой; разговаривала с двумя доярками. Увидев меня, договорила фразу до точки и только потом подошла.

— Палваслич.

— Антонина Сергеевна. Это Артур Гургенович.

— Здравствуйте. — Она протянула руку, короткую, твёрдую. — Антонина.

— Артур.

— Палваслич, у меня вопрос к Вам по второй линии. Не сейчас, после обеда. Срочности нет, разговор есть.

— Зайду в три.

— Зайду. — Она поправила папку под локтём, обернулась к Артуру. — Городскому у нас показывают что: коровник, телятник, маслобойню, цех творога. Что Вам, Артур Гургенович, интересно?

— Всё.

— Всё много. Начнём с творога.

Мы пошли в цех. Цех был пристройкой с белыми стенами; в углу стоял большой бак, над ним тёплый пар; за столом работница перебирала творог, отжимая. Антонина показала Артуру линию: от приёма молока до фасовки в банку. Артур слушал, лишних вопросов не задавал; иногда переспрашивал по делу: про объёмы, про сбыт, про сертификацию. Это были его вопросы, не дружеские. Антонина отвечала точно и без украшений.

Когда мы выходили, Антонина протянула мне банку творога, литровую, накрытую пергаментом и обвязанную бечевой.

— Гостье.

Я взял банку. Артур перевёл взгляд с банки на Антонину.

— Спасибо.

— Не за что. — Антонина не улыбнулась. — Бэле Гургеновне передайте: у нас творог жирный. После инфаркта два раза в неделю по сто грамм. Чаще нельзя. Я Варвару спрошу, у нас в фельдшерском пункте.

Артур замер на полсекунды. Потом обронил:

— Откуда Вы