Мукденский перелом - Арсений Громов

репутацию. Если вы попробуете действовать вне порядка, я буду действовать против вас. Это, — он коротко и равнодушно усмехнулся, — единственное, в чём я могу сегодня быть для вас вполне ясен.

— Я услышал, господин подполковник.

— Хорошо.

Он сделал короткий поклон головы — это нельзя было даже считать кивком, это была просто отметка конца разговора, — и повернулся в сторону вокзального здания. Через два шага остановился, не поворачиваясь:

— Капитан.

— Слушаю.

— Генерал-майор Кондратенко в Янтае не появится. У него своя дорога.

— Я знаю.

— Это я говорю не вам в укор. Это я говорю на случай, если у вас в голове есть мысль о том, что у вас есть в Маньчжурии прикрытие. У вас здесь прикрытия нет. У вас здесь только порядок.

— Понял.

Якубович больше ничего не сказал и пошёл к вокзалу. Ординарец двинулся за ним, не оглянувшись.

Волков перевёл дыхание — коротко, в один счёт, — и пошёл к Огневу.

* * *

Кондратенко он застал у второго пути, у маленькой штабной двуколки, которая ждала его прямо у вагона. Шинель на генерале сидела свободно — он за зиму осунулся, и Рашевский, стоявший рядом, смотрел не на него, а на ремни укладки, как будто проверяя, не перетянули ли. Это была деликатная форма заботы.

Волков подошёл, отдал честь.

— Ваше превосходительство.

— Дмитрий Алексеевич.

— До штаба — попутчики ещё.

— Нет, — сказал Кондратенко. — Меня здесь перехватывают. Прямо у вагона. Прямо сейчас.

Он улыбнулся одним углом рта.

— Так быстрее. И умнее. Я в Янтае только мешал бы.

— Не мешали бы.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал он мягче. — Не мешал бы — это сейчас вам кажется. Через неделю в Янтае, без меня, вам будет лучше работать. Вы мне не верите?

— Верю.

— Ну вот.

Они помолчали. На втором пути забили колокол — длинно, два раза, — и где-то внутри вокзала задудел свисток. Санитарный поезд — Волков уже понял, который, — собирался к отправке.

Кондратенко протянул правую руку. Не для рукопожатия по чину, а просто. Волков — после короткой секунды — пожал.

— Если вам понадобится от меня бумага — пишите, — сказал Кондратенко тихо. — Я не обещаю быстро. Я обещаю — дойдёт. И ещё. — Он не выпустил руки. — Я не отец вам и не духовник. Но когда здесь начнёт давить, помните: давит не Якубович. Давит порядок. На порядок не сердятся. С ним работают.

— Понял, Роман Исидорович.

— Идите.

Волков отдал честь, повернулся через плечо и пошёл вдоль перрона. Сзади Рашевский подавал генералу руку для подножки, а двуколка тонко, по-маньчжурски, скрипнула колесом.

У западного края платформы, у санитарного эшелона, стояла Берсенева. Она увидела его издалека — первой, — и не двинулась навстречу. Анна Игнатьевна была уже в вагоне, в тамбуре, и оттуда раздавался её ровный голос, перечисляющий что-то по списку.

Волков подошёл.

— Наталья Дмитриевна.

— Дмитрий Алексеевич.

— Береги себя.

— Ты тоже.

Он не сказал «приду». Она не сказала «жду». Это было их давнее, артурское — не закрывать словами того, что стояло между ними как работа, а не как обещание.

Она протянула руку — не для рукопожатия, а просто положила пальцы на обшлаг его шинели, у самого предплечья, и подержала там ладонь долю секунды дольше, чем нужно для прикосновения. Это была пауза. Не обещание.

— До Лаояна доедешь — телеграфируй, — сказал он.

— Хорошо.

— И Анне Игнатьевне передай поклон.

— Передам.

Она убрала руку — тыльной стороной ладони поправила прядь у виска, тот самый жест — и пошла к подножке. Анна Игнатьевна, не оглядываясь, протянула ей сверху руку. Берсенева поднялась, обернулась один раз — коротко, без улыбки, — и закрыла за собой дверь.

Свисток прошёл по платформе.

Эшелон тронулся.

Волков стоял ровно, опустив руку, и смотрел, как в окнах третьего и четвёртого вагона мелькают белые повязки на плечах сестёр, серые шинели врачей, потом просто стёкла, потом — пустые рельсы. Когда хвост эшелона ушёл за стрелку, он повернулся и пошёл к Огневу, который уже держал у ноги его дорожный мешок.

* * *

В комендатуру он попал через час. Дежурный поручик — фамилию Волков сразу не запомнил, потому что фамилия была одной из тех, какие у штабных адъютантов как будто заранее стираются, — раскрыл папку, подобрал оттуда два листа, сверил с предписанием, проставил время, поставил печать.

— Капитан Волков. Отдельный штурмовой батальон, расквартирован при штабе третьей Маньчжурской армии, в Янтае. Сдаёт поручик Аскинадзе. Эшелон до Янтая в четырнадцать ноль пять, второй путь.

— Так точно.

— На совещание у командующего вы пока не вызываетесь. Если будет вызов — известит подполковник Якубович.

— Понял.

Дежурный поднял голову — на секунду, — и Волков увидел в этом подъёме то самое узкое любопытство, которое штабные в эти дни всегда пытались спрятать и не всегда умели.

— Вы из Артура, ваше высокоблагородие?

— Из Артура, поручик.

— Да.

Это не было ни вопросом, ни ответом. Это было «да» того сорта, которое штабному скажешь, когда не знаешь, как иначе закрыть фразу. Волков ждать не стал, забрал предписание и вышел.

Огнев был во дворе. Курапов — фельдшер, которого в Янтае ему ещё предстояло увидеть, — и двое из новой пополнения, которых Волков по-настоящему ещё не знал, сидели на саквояжах. Между Огневым и старшим унтер-офицером в общем вагоне эшелона состоялся за время остановки короткий разговор; Волков понял это по тому, как Огнев, увидев его, мотнул головой:

— Кравченко с нами. Степан Игнатьевич.

— В каком вагоне?

— Пятый, общий. Я ему сказал, чтоб без надобности не показывался, пока не дойдём до Янтая.

— Хорошо.

Старший унтер-офицер пятой роты артурского форта номер три, Степан Игнатьевич Кравченко — крупный, квадратный, с лицом, в котором не было ни одной лишней мышцы, — выглянул из-за вагона на одну секунду, увидел Волкова, слегка приподнял подбородок (это и был его поклон), и снова исчез. Это был привет.

Волков ответил так же — углом подбородка, незаметно.

Эшелон до Янтая отошёл в две минуты третьего.

* * *

В Янтае их встретили засветло — как и обещал Якубович. Поезд стал у разгрузочной платформы, заваленной по обочинам тёмными ящиками с маркировкой третьей Маньчжурской армии и стопками обвязанных верёвкой палаток. Пахло мокрой