Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

марта. Соседки продолжали помогать. Они собирали для неё еду, по очереди приносили тёплый чай с мёдом (который стоил дорого). Роза медленно набиралась сил. Она сильно похудела, лицо стало бледным и осунувшимся, но в глазах появилась новая глубина. Когда ей стало чуть легче, оставаясь одна в своей крошечной комнате и чтобы не сойти с ума от безделья и тяжёлых мыслей, она доставала акварельные краски, старые обрывки бумаги и начинала рисовать снова. Сначала — простые вещи: вид из окна, заснеженный двор-колодец, силуэт пожарной лестницы. А потом — Джека. Она рисовала его в разных обстоятельствах: улыбающегося на носу “Титаника” с раскинутыми руками, сосредоточенного, когда он рисовал её портрет, смеющегося в трюме третьего класса, и, наконец, спокойного и прекрасного в последние минуты на воде — когда он смотрел на неё и говорил: “Обещай мне”. Каждый портрет она создавала медленно, с любовью и болью. Эти рисунки стали её способом оставаться с ним. Иногда, закончив очередной, она прижимала бумагу к груди и шептала:

— Видишь, Джек? Я всё ещё здесь. Я борюсь. Даже когда хочется сдаться.

К концу марта, когда первые капели начали падать с крыш, Роза уже могла вернуться к работе полностью. Она была слабее, чем раньше, но крепче духом. Зима едва не убила её, но вместо этого закалила. “Сердце океана” по-прежнему лежало под матрасом. Она больше не думала о том, чтобы продать его или искать Кэла. Обещание Джеку стало её якорем в самые тёмные ночи. Март 1913 года пришёл в Нижний Ист-Сайд неожиданно — с капелью, грязными ручьями на мостовых и первым слабым теплом, которое казалось почти невероятным после той зимы. Роза стояла у окна своей комнаты и смотрела, как с крыш падает вода, сверкая на утреннем солнце. Ей казалось, что она видит весну впервые в жизни — так остро, так благодарно. Её тело медленно приходило в себя после болезни. Силы возвращались постепенно, с каждым днём, с каждой чашкой горячего чая, которую приносили соседки. Роза улыбалась им через силу, не уставая благодарить за заботу чувствуя, как тепло расходится по ослабевшему телу. Руки уже не дрожали так сильно, кашель понемногу отступал. Она снова могла работать полный день в мастерской, но теперь что-то изменилось внутри неё. Зима, которая едва не убила её, дала ей то, чего не могла дать ни одна прежняя жизнь: понимание собственной прочности. Она узнала, что способна выдержать больше, чем думала. В мастерской мистер Гольдштейн встретил её без особых сантиментов, но кивнул одобрительно:

— Выглядишь лучше, Доусон. Давай, навёрстывай.

В апреле, ровно через год после того, как “Титаник” ушёл на дно, Роза позволила себе маленькую слабость. Она купила три ветки сирени на рынке — за пять центов, поставила их в жестяную банку на подоконнике. Запах был такой сильный и живой, что у неё закружилась голова. Она смотрела на цветы и вспоминала апрельскую ночь — чёрную воду, звёзды, лицо Джека, белое как мрамор.

— Ты не поверишь, Джек, — прошептала она. — Я жива. Целый год. Ты бы гордился мной, правда?

Она представила его улыбку — ту, самую, с прищуром, какую он дарил ей, когда они стояли на носу корабля. И улыбнулась в ответ, впервые за много месяцев — не через силу, не сквозь слёзы, а по-настоящему. К маю у Розы появилась новая забота. Хозяин лавки на Малберри стрит, куда она носила свои рисунки, сказал, что один постоянный покупатель хочет познакомиться с художницей. Это был мистер Абрамович — пожилой еврей, который держал небольшую галерею в районе Бауэри. Его дочь увидела рисунки Розы в лавке и пришла в восторг.

— Странный он, — сказал Абрамович, рассматривая портрет Джека в тот самый первый раз. — Не по правилам рисованный. Но живой… в них есть что-то… настоящее. Роза пришла на встречу в своей единственной приличной блузке, заштопанной на локтях, но чистой и выглаженной. Она волновалась так, как не волновалась даже перед светскими приёмами в прежней жизни. Абрамович оказался сутулым человеком с седой бородой и очень внимательными глазами. Он долго молчал, глядя на её работы, разложенные на столе.

— Вы рисуете любовь, — сказал он наконец. — И смерть. Иногда — одновременно.

Роза не знала, что ответить. Она просто смотрела на портрет Джека и молчала.

— Я возьму три ваши работы, — продолжал Абрамович. — Выставлю в галерее. Если продадутся — получите половину. Если нет — всё равно получите пять долларов за каждую. Согласны?

Это было больше, чем она заработала бы в мастерской за три недели. Она кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Только, — добавил Абрамович, глядя на неё поверх очков, — подписывайте их своим именем. Не прячьтесь. Художник должен иметь лицо.

Роза взяла кисть и на обороте первого рисунка написала: “Роза Доусон. 1913”. Этим летом она впервые за долгое время почувствовала не просто надежду, а что-то похожее на уверенность. Рисунки действительно начали продаваться. Сначала один — тот самый вид из окна, где сквозь грязное стекло виден клочок неба. Потом портрет соседской девочки с косичками. Потом ещё один — ночной двор, освещённый единственным фонарём. Мария смеялась и обнимала её:

— Я всегда знала, что ты особенная! Все эти леди с богатыми мужьями не умеют ничего, только чай ложечкой мешать. А ты умеешь видеть.

В августе Роза рискнула — она уволилась из мастерской. Мистер Гольдштейн только пожал плечами и сказал:

— Дело твоё, Доусон. Но дверь открыта, если что.

Она не собиралась возвращаться. Теперь она работала дома — рисовала по утрам, когда свет падал с нужной стороны, а по вечерам ходила к Абрамовичу, помогала в галерее за небольшую плату. Это была другая жизнь — не сытная, не богатая, но своя. По ночам она всё так же смотрела на портрет Джека. Но теперь в её шёпоте было меньше боли и больше света.

— Знаешь что, Джек? Я начинаю думать, что однажды смогу не просто выживать. А жить. По-настоящему. Ты бы хотел этого, правда?

Портрет молчал. Но Розе казалось, что его губы чуть заметно улыбаются в ответ.

Глава 5. Выживший

Атлантический океан, примерно в 600 км к юго-востоку от канадского острова Ньюфаундленд. 03 часа 18минут ночи. Джек Доусон давно перестал ощущать собственное тело, какое находилось под водой, оно напоминало замёрзший камень, тяжёлый и чужой. Холод не просто