Наизнанку - Аластер Рейнольдс

была обледенелой. Штурвал находился ближе к корме, чем трап, поэтому мне пришлось сопротивляться порывам ветра, который заставлял меня скользить по квартердеку. К этому моменту, однако, я научился подражать устойчивой позе бывалых матросов, расставлявших ноги, не только потому, что эта привычная поза помогала продвигаться по качающейся, скользкой палубе, но и потому, что она помогала бороться с морской болезнью, которой я оказался чрезвычайно подвержен. Людям казалось забавным, что из всех болезней, которые могли постигнуть их врача, я страдал от той, от которой не было готового лекарства, кроме времени.

Я прошел по продуваемому ветром квартердеку. Заметил троих мужчин, стоявших рядом у штурвала. Одним из них был капитан, другим — Топольский (ни один другой мужчина не обладал таким телосложением), но третьего было трудно опознать. Я не думал, что это была миледи Косайл или кто-то из старших офицеров, так что, за исключением Рамоса, оставался один из двух других мужчин, которых Топольский доставил на борт: месье Дюпен или герр Брукер, оба они были примерно одинакового роста. Я продолжал осторожно продвигаться вперед, позволив своему взгляду подняться к парусам, такелажу и небесным глубинам за ними. Было десять часов вечера, и небо было чистым, неподвижным и прозрачным. Высоко над нами висела Полярная звезда, и полная луна превращала корабль в мерцающее призрачно-голубое видение, призрачное, за исключением тех мест, где виднелось оранжевое пятно от жаровни, фонаря или поднесенной ко рту качающейся трубки.

По левому борту простиралась необъятная темная, покрытая пеной вода, раскинувшаяся до самого черного горизонта. По правому борту, к востоку от нас, возвышалась сплошная стена морских утесов, скалистых и бесплодных, подчеркиваемых полосами прибоя. Мы находились примерно в миле от этих скал и плыли рядом с ними — с учетом зигзагообразного курса корабля — с тех пор, как покинули Берген.

Время от времени попадались бухточки или островки, которые скрашивали скуку, но общее впечатление было каким-то унылым повторением одного и того же рисунка, как будто из рулона обоев сделали сплошную тошнотворную полоску. Я удивлялся, как даже самый опытный штурман может быть уверен в нашем нынешнем местоположении. Ван Вут показал мне свои карты сразу после Бергена. Сначала они казались составленными довольно точно, когда каждая крошечная деталь побережья была нанесена на карту и названа, но затем с увеличением широты становились все менее детальными. Несколько дней назад он перестал определять острова и бухты, полагаясь вместо этого на звездные измерения и сверяясь с хронометрами и таблицами. Это было легче сказать, чем выполнить на корабле в бурных водах, часто под облачным небом.

Я оказался в пределах слышимости разговора трех мужчин и опознал Дюпена как третьего члена группы. Ван Вут держал руки на штурвале, Топольский — рядом с ним; обветренные черты капитана освещались слабым светом его трубки. Если бы его нарисовал Рембрандт, он вполне мог бы сойти за какого-нибудь библейского патриарха-стоика невероятного возраста. Капитану было около пятидесяти, но выглядел он старше, как это часто бывает с людьми, долго пробывшими в море. У него была борода и похожие на выступы торчащие усы, жесткие, как щетина старой и надежной метлы.

— Как поживает коронель Рамос, доктор Коуд? Мастер Топольский сказал мне, что вы просверлили ему мозги.

Английский капитана был безупречен, но он все же смягчал произношение: «поживает» превратилось в «поживаеть», «ему» — в «емю» и так далее.

— Простая трепанация, которая, я надеюсь, приведет к желаемому результату.

— Он действовал как человек, который очень хочет оправдать свои затраты, — пожаловался Топольский капитану.

— Уверен, что мы можем положиться на здравый смысл доктора.

— Я буду рад… при условии, что он не будет настаивать на том, чтобы просверлить остальных.

Топольский был намного ниже и шире в плечах, чем капитан. — У меня телосложение казака-борца, — заверил он меня в начале нашего знакомства, когда я заметил, как быстро он запыхался, поднимаясь и спускаясь по трапу. Да, подумал я, но только в том случае, если этот гипотетический борец провел целый год, предаваясь грандиозным пирам и героическим приступам безделья. Возможно, в нем действительно текла казацкая кровь, но в Топольском было так много хвастовства и обмана, что я не воспринял ни одно из его утверждений как доказанный факт. Он очень хорошо говорил по-английски и по-французски и явно проводил время в Лондоне и Париже. По-русски он говорил только для того, чтобы выругаться, хотя часто упоминал о своем знакомстве с императорским двором. — Ах, да, как однажды призналась мне сама Екатерина… или — Это напоминает мне изысканный предмет искусства, который сам Петр показывал мне в частной пристройке Эрмитажа… — и тому подобное. Однако при попытке уличить его в чем-либо — например, в том, когда он в последний раз был в России, и что заставило его искать славы в других местах, — быстро и умело уклонялся от этой темы.

В одном я мог быть уверен: он был достаточно богат, чтобы профинансировать эту экспедицию, но не настолько богат и не щедр на деньги, чтобы финансировать ее с запасом. Судно по определению было пятого сорта, и по взаимной договоренности Ван Вута и Топольского на нем работала очень маленькая команда, так что люди постоянно подвергались риску переутомления. Расходы были сокращены сотней способов — от закупки самых дешевых сортов солонины до подержанной парусины и хирургических принадлежностей. Я тоже был одним из тех, на ком стремились сэкономить: я был хирургом, но не пользовался хорошей репутацией и не мог позволить себе диктовать свои условия найма. Другими словами, у меня было так же мало провизии, как и у скота.

— Мы продолжили движение на север? — спросил я.

Ван Вут улыбнулся так, что жесткие кончики его усов приподнялись в горизонтальном положении. — Мы еще сделаем из вас штурмана, доктор Коуд.

— Я бы похвалил себя за наблюдательность, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что Норвегия находится справа от нас — я бы сказал, по правому борту. — Я кивнул одному из мужчин, стоявших у штурвала. — Месье Дюпен заметил вашу цель, мастер?

— Нет, — ответил Дюпен.

Он не взглянул на меня и не отвел взгляда, потому что Дюпен не сводил глаз с маленькой изящной подзорной трубы. Он держал подзорную трубу направленной вперед и немного вправо, на линию скал примерно в миле к северу от «Деметры».

Раймон Дюпен был очень молодым человеком, возможно, самым молодым из нас, за исключением самых неопытных мичманов. Я полагал, что ему было около двадцати, но по его внешности ничто не указывало на то, что он был