Наизнанку - Аластер Рейнольдс

кем-то иным, кроме серьезного, слегка угрюмого студента. Из-под шерстяной шапочки, которую он носил от непогоды, выбивались пышные пряди золотистых волос. У него было длинное лицо с резкими чертами, с подбородком, который мог расколоть камень, и скулами, острыми, как бритва. Он состоял из тени и света, как набросок человека, а не законченная работа. Ни намека на щетину не было видно ни вокруг его рта, ни на линии подбородка. Его глубокие, близко посаженные глаза были такими же холодными и серо-зелеными, как воды, по которым мы сейчас плыли.

Работая у Топольского, он прибыл на борт в качестве специального картографа экспедиции и авторитета во всех вопросах навигации. Естественно, у Ван Вута был собственный опыт, к которому он мог прибегнуть, а также карты и инструменты, которые уже имелись на борту «Деметры». Этих ресурсов явно было сочтено недостаточно для нужд экспедиции, и поэтому у Дюпена были свои собственные подзорные трубы, секстанты, часы и так далее, все безупречного качества (по крайней мере, на это не жалели денег), а также сундуки с картами, диаграммами и альманахами. Эти предметы он охранял, как королевские драгоценности, ревниво прижимая их к груди, если другой человек (особенно из обычного экипажа) проявлял малейшее желание прикоснуться к ним или даже слишком пристально присмотреться. Прекрасные инструменты, часть которых, несомненно, была предоставлена другим членом группы, герром Брукером, доставались из его обитых плюшем футляров, как младенцы, которых поднимают и вынимают из колыбелек.

В этом отношении я не мог найти в нем недостатка: я не менее бережно относился к своим скобам, ножам и пилкам для костей. Мы оба были рождены для ремесла и оба знали цену своим инструментам. Мои — для разделения и наложения швов на плоть; его — для разрезания и перевязки расстояния и времени.

— Что именно… — начал я. — Что именно… это то, что мы ищем?

— Трещину! — сказал Топольский. Затем, с нескрываемым раздражением: — Коуд, неужели вы совершенно не обращали внимания на наши разговоры на протяжении всех вечеров, когда мы собирались вместе?

— Я просто занимался своими делами, мастер.

— У доктора и без нас своих забот хватает, — заметил Ван Вут.

— Да, полагаю, что придумывать волшебную историю, должно быть, очень утомительное занятие.

Ван Вут взглянул на собеседника с неожиданной резкостью. — Я не это имел в виду. Доктор пишет только в свободное время, в то немногое, что у него есть. И я знаю, что люди находят это приятным развлечением от насущных забот нашего путешествия. Даже миледи Косайл получает от этого некоторое удовольствие.

— Да, — сказал я, поскольку сомнительная этимологиня была ни при чем. — Такое же удовольствие, какое собака получает от лисы.

— Критика для вас слишком много значит? — спросил Топольский. — Возможно, писательство — это все-таки не ваше призвание.

— У человека может быть два призвания, — задумчиво произнес Ван Вут.

Топольскому не понравился мой рассказ, но его возражения были гораздо более прозрачными, чем у миледи Косайл. Когда мы только отправились в путь, Топольский был хозяином за обеденным столом. У него было много историй, которые он хотел бы пересказать, и на какое-то время у него появилась внимательная, хотя и скептически настроенная аудитория. Я не бросал вызов его ораторскому мастерству и поэтому понравился ему. Его глаза блестели, шерри лилось рекой, сигары выкуривались, небылицы поощрялись. Но по мере того, как ветер оставлял позади все больше лиг, блеск его хвастовства и разбрасывания имен постепенно исчезал. В этом было что-то однообразное, определенная предсказуемость, как будто мы все слышали эти истории много раз. Они были из тех рассказов, которые, как правило, заканчивались тем, что мастер Топольский откидывался назад и заявлял: — Конечно, в конце концов я оказался прав, — или — Естественно, если бы они послушали меня, ничего бы этого не произошло, — и различными вариантами этого выражения. Когда во время затишья меня уговорили прочитать вслух отрывок из моего незавершенного романа (о котором знали Мергатройд и еще один или два человека), я невольно заменил Топольского в общем круге тех вечерних встреч. Это не входило в мои намерения, но теперь я ежедневно страдаю от последствий своей безрассудной дерзости. Как я посмел стать самым популярным оратором за ужином!

— Возможно, вы почувствуете облегчение, мастер, услышав, что я намерен закончить повествование. Мортлок хотел бы, чтобы я продолжил…

— Эта деревенщина думает, что мозг — это то же самое, что легкие. — Он постучал пальцем по носу, готовясь дать мне какой-нибудь дельный совет. — На вашем месте, Коуд, я бы не так высоко ценил его мнение. Он человек малообразованный и еще менее проницательный. Более тщательно выбирайте себе доверенных лиц.

— Я буду иметь это в виду, мастер.

— Кроме того, ваши фантазии и так уже слишком сильно напрягают нашу доверчивость. Корабли, которые плавают на пару, пушки, которые стреляют залпами без перезарядки, и картины, которые создаются при помощи одного только света! — Он повернулся к картографу. — Как ты думаешь, Дюпен, что будет дальше? Люди, летающие верхом по воздуху? Пикник на Луне?

Дюпен недовольно хмыкнул. Он все еще осматривал утес, направив подзорную трубу на медленно движущуюся точку примерно в двух милях впереди нас.

— Давайте поговорим о нашем положении, — сказал капитан Ван Вут. Все еще держа одну руку на штурвале, другой он ткнул трубкой в наклонный стол с картой, расположенный сбоку от штурвала.

Это было импровизированное сооружение, похожее на кафедру, с листом стекла, который можно было прикрепить к любой открытой карте или набору столов, чтобы защитить их от непогоды. Над столом был подвешен фонарь, который раскачивался от ветра и движения корабля.

— Как мы думаем, где находимся? — спросил я.

Ван Вут постучал черенком трубки по стеклу и, как бы намекая, по части карты, расположенной непосредственно под ним.

— Я убежден, что мы только что прошли шестьдесят восьмой градус широты, то есть находимся примерно здесь. Месье Дюпен, с другой стороны, утверждает, что мы все еще находимся несколько южнее вышеупомянутой линии широты: не более чем на шестьдесят семь с половиной градусов северной широты.

— Шестьдесят семь градусов и двадцать две минуты северной широты, — машинально уточнил Дюпен.

— В любом случае, я бы хотел высказать свое мнение, — сказал я. — Все, что я знаю, это то, что сейчас холодно, и солнце, кажется, с каждым днем поднимается все ниже. Но, полагаю, так происходит каждую зиму.

— Трудность, — продолжал Топольский, — заключается в следующем: все согласны — совершенно согласны, — что во всех вопросах, где необходимо принять решение, наш превосходный капитан обладает командирскими полномочиями. Это совершенно, совершенно бесспорно! Но трудность…