Наизнанку - Аластер Рейнольдс

class="p1">— Тогда никаких трудностей нет, — перебил я. — Если капитан считает шестьдесят восьмой градус абсолютным пределом нашего продвижения на север, то это его решение.

— Но трудность, — настаивал Топольский, — очень серьезная трудность заключается в том, что, поскольку мы не можем согласовать нашу позицию, мы не можем позволить себе роскошь полагаться на непререкаемый авторитет капитана. Поскольку вопрос о том, что мы действительно находимся севернее шестьдесят восьмого градуса, еще не решен, условия для принятия капитаном решения — каким бы оно ни было — не были задействованы!

— При всем уважении к месье Дюпену, не следует ли обратить внимание на наблюдения, сделанные капитаном Ван Вутом и его самыми способными людьми? Капитан знает свой корабль и свои приборы. Он хорошо знает эти воды.

— Я плавал близко к этим берегам, — сказал Ван Вут, который был слишком скромен, чтобы не дать пояснений. — Но никогда не был так близко к этим скалам, как сейчас.

— Месье Дюпен вполне уверен в своих наблюдениях, — сказал Топольский. — Не так ли, Дюпен?

Дюпен на мгновение опустил подзорную трубу. Несмотря на холод, на лбу и острых скулах у него выступили капельки пота.

— У меня есть достаточная уверенность.

— В таких вопросах, — отважился я, — возможно, было бы разумно придерживаться принципа предосторожности. У нас есть два набора измерений, и ни один из них нельзя назвать более надежным, чем другой. Капитан разбирается в своих инструментах и методах, и мы не должны предполагать, что месье Дюпен способен на большее.

Ван Вут сунул трубку в рот и обеими руками взялся за штурвал. Откуда-то из-под настила я услышал стон канатов и досок, когда его намерения были переданы рулевому. Несколько отрывистых команд заставили матросов броситься к парусам и снастям, не боясь ни ветра, ни льда, ни бурлящих вод внизу.

Ван Вут говорил уголком рта, и трубка покачивалась в такт его словам.

— Не могли бы вы предложить нам разделить разницу между позициями?

— Нет, я бы посоветовал нам отнестись к вашему заключению как к тому, на основании которого следует действовать, не потому, что оно более правдоподобно по своей сути, а потому, что именно оно ставит нас дальше всего на север и, следовательно, подвергает наибольшей теоретической опасности. Есть ли у вас какие-либо основания преувеличивать наше продвижение на север?

— Нет, — ответил Ван Вут. — На самом деле, я лишу себя премии, если мы не найдем цель, которую ищет мастер Топольский. Если бы я не верил своим показаниям, то был бы очень рад, если бы мы плыли дальше. — Он крепче сжал зубами трубку, и эта привычка заставила меня поморщиться. — Но, к сожалению, я в это верю. И даже если бы у меня не было доказательств моих измерений… есть это.

Он смотрел перед собой внезапно и сосредоточенно, как собака, только что заметившая кролика: что-то новое и холодное сверкало в его глазах, как будто несколько заблудших осколков луны застряли в его зрачках.

— Лед, — сказал он.

— Мы видели лед и раньше, — сказал Топольский.

— Его небольшие фрагменты не представляют для нас угрозы. Но этот лед находится в миле от нас, и его много.

— Это достаточно серьезно, чтобы мы могли развернуться?

— Пока нет, доктор Коуд. Мы можем проплыть между айсбергами. Они размером всего с дом. Но будут и побольше. Всегда есть айсберги побольше.

Я поежился. Одно дело — противостоять собственным страхам погибнуть в море. Я не сомневался, что многие из них были иррациональными или дико преувеличенными. Но совсем другое — стоять рядом с таким человеком, как Ван Вут, чувствовать дыхание собственного страха и знать, что он был вполне заслуженным.

Дюпен заговорил.

— Я вижу это.

— Лед? — спросил Топольский.

— Нет, не лед. — Его рука, сжимавшая подзорную трубу, дрожала. — Трещина!

Топольский взял подзорную трубу и поднес ее к глазам такими же дрожащими руками. Он навел его на утес, вставляя и вынимая самую маленькую трубку, чтобы отрегулировать фокусировку. — Где, Дюпен, где?

Дюпен протянул руку и поправил подзорную трубу. — Немного ближе. Примерно там.

— Я ничего не вижу.

— Это не очевидно.

— Тогда помогите мне, ради всего святого!

— Ищите неровности в линии прибоя.

— Неровности?

Ван Вут приподнял стеклянный лист на столе и достал один из рисунков, которые были доставлены на борт вместе с Топольским. Он поднес его к фонарю, сравнивая очерченный профиль скал со слабым, залитым лунным светом видением перед нами. Когда фонарь двигался, рисунок, казалось, вдыхал и выдыхал воздух, словно выгравированный на коже какого-то живого организма.

— Я думаю, у вас есть трещина, мастер Топольский.

Мне показалось, что я увидел что-то там, на чем они сосредоточили свое внимание, — полосу прибоя, как будто ручка запнулась, выводя линию белыми чернилами, — и, возможно, намек на склон над ней, углубление в скале. Но моим ночным зрением трудно было похвастаться: поколения предков-шахтеров не наделили меня какими-либо выдающимися способностями в этом отношении. Я слишком хорошо понимал, что мозг склонен обманывать себя, заставляя видеть практически все, что угодно, если достаточно захотеть.

Хотел я этого или не хотел? Это был другой вопрос.

— Это могла быть просто глубокая царапина, — предположил я.

— Ничего подобного, — сказал Топольский. — Смотрите внимательно, доктор.

— Я пытаюсь.

— В линии утеса есть явный излом, на всем пути к вершине. Это расщелина, залив, ущелье, в точности как описано. С каждой секундой соотношение улучшается! Боже мой, вон тот выступ в форме черепа, на ближней стороне — прямо как на рисунке! Это то, что нужно, и практически в наших руках! К утру мы доберемся до другой стороны!

Я смутно догадывался об их намерениях. — Вы хотите сказать, что мы должны проплыть через этот проход? Он выглядит довольно узким.

— У нас узкий корабль, Коуд. Иначе зачем бы я нанял этот пятиразрядный шлюп? Я не хотел вас обидеть, капитан Ван Вут.

— Я не обижаюсь, капитан. Это правда, что у нас узкий борт. Осадка у нас тоже небольшая, и дно у нас медное. Это сослужит нам хорошую службу.

— Мы проплыли мимо множества углублений в береговой линии, — сказал я. — Фьордов. Их слишком много, чтобы перечислять. Чем примечателен этот? Должно быть, все они когда-то исследовались. Норвежцы и датчане, должно быть, плавали в этих водах тысячу лет. Вряд ли здесь так много осталось неизведанного.

— Это не одно и то же, Коуд. Скажите ему, капитан.

Ван Вут несколько мгновений посасывал трубку. — Когда составлялись мои карты, трещины здесь не было. Здесь был просто сплошной утес. Так, должно быть, было около ста лет назад.

Я кивнул. — А теперь?

— Утес, должно быть, постепенно разрушался,