Переломный год - Роман Смирнов

таким, — сказал Сталин. — Первое. Никаких оправданий. Мы не объясняем, откуда у нас ракеты и не передавали ли мы что-нибудь немцам. Мы это ниже себя считаем, и Черчилль это поймёт, потому что он сам не стал бы оправдываться на нашем месте. Если человек начинает оправдываться — значит, он принял чужие правила. Мы свои правила не отдаём.

— Записываю, — сказал Молотов и достал блокнот.

— Второе. Мы выражаем глубокую обеспокоенность тем, что немецкая ракетная программа достигла уровня, угрожающего мирному населению союзных государств. Обеспокоенность — не наша проблема. Обеспокоенность — это сочувствие, и сочувствие бесплатно. Пусть Черчилль видит, что мы понимаем масштаб угрозы, но не берём на себя ответственность за её устранение. Это его небо и его города.

— Третье?

— Третье. Мы заявляем о готовности к расширению военно-технического сотрудничества с Великобританией в целях противодействия новым видам вооружений. Готовность к сотрудничеству — не сотрудничество. Это приглашение к разговору. И в этом разговоре Черчилль будет просить, а мы будем слушать. Потому что ракеты падают на его города, не на наши. И когда он попросит — мы назовём цену.

— И какую цену мы назовём?

Сталин подошёл к столу, сел.

— Радары, — сказал он. — Английские бортовые радары для ночных истребителей. Мы просим с сорок первого года, Черчилль отказывает. Сейчас у него будет причина не отказать, потому что мы можем помочь ему с его ракетной проблемой, а можем и не помочь, и от этого «можем — не можем» зависит, как скоро по Лондону перестанут стрелять.

— А если он спросит, чем именно мы можем помочь?

— Пусть спросит. Мы ответим, что изучаем вопрос. Изучаем — не обещаем. Между «изучаем» и «не можем» есть пространство, в котором можно торговаться. И пока мы в этом пространстве — Черчилль платит за то, чтобы мы из него вышли в его сторону, а не в другую.

Молотов записывал мелким, аккуратным почерком, без сокращений. Закончил. Перечитал записанное. Поднял глаза.

— Товарищ Сталин. А если Черчилль разбомбит Пенемюнде сам, без нас? У него достаточно разведки, чтобы найти Узедом без нашей помощи. Есть аэрофотосъёмка, есть норвежская агентура, есть польское подполье.

— Может, — согласился Сталин. — И вероятнее всего, разбомбит. Но это будет его решение, его расход, его бомбы. А мы при этом сохраним и разведку, и возможность забрать то, что останется на Узедоме после его бомбардировки. Англичане бомбят сверху, с пяти тысяч метров, ночью. Они разрушат стенды, крыши, бараки. Но не подвалы, не сейфы с документацией, не головы инженеров, которые к тому времени будут эвакуированы. Немцы после бомбардировки перенесут производство в другое место, но база знаний останется. И эту базу мы заберём. Не сейчас — потом. Когда дойдём.

Молотов закрыл блокнот. Убрал во внутренний карман пиджака.

— Ещё одно, — сказал Сталин. — Фраза для Майского. Устная, при встрече с Иденом, без записи. Не та, которую я сказал бы час назад, а другая.

Молотов не доставал блокнот. Слушал.

— Пусть скажет так: «Советский Союз крайне обеспокоен появлением нового оружия, способного поражать столицы союзных государств. Мы готовы обсудить формы совместного противодействия этой угрозе в рамках расширенного военно-технического сотрудничества.»

— Сочувствие и предложение в одной фразе, — сказал Молотов.

— Сочувствие и предложение. Но без конкретики. Конкретику пусть просят сами, и тогда мы назовём цену. Идена учили читать такие фразы. Он прочитает.

Молотов надел пальто, застегнул верхнюю пуговицу — и зимой, и летом он застёгивал верхнюю, — кивнул и вышел. Шаги в коридоре затихли. Дверь входная хлопнула. Машина за окном зашуршала по гравию подъездной дорожки.

Сталин остался один, с листком ноты на столе и с тем, что нота не содержала, но что стояло за каждой её строчкой.

Черчилля он разыграл правильно. Молотов поймёт это по дороге в наркомат, когда разложит разговор заново и увидит, что каждый пункт, отвергнутый Сталиным в первом предложении, вернулся в окончательном ответе в другой форме: не подарком, а ценой. Молотов ценил такие перестановки и умел с ними работать.

Но был и второй слой, тот, что не имел отношения ни к Черчиллю, ни к радарам, ни к дипломатии. И думать о нём нужно было не с Молотовым, а с Королёвым.

То, что упало на Лондон двенадцатого декабря, было не усовершенствованной версией того, что Королёв запускал с Лавенсаари в октябре. Изделие 212 летело горизонтально, на шестистах с лишним километрах в час, в атмосфере, и финская ПВО засекла его за двенадцать секунд до удара. Двенадцать секунд — мало, но это были двенадцать секунд; наблюдатель успел поднять голову, хотя не успел больше ничего. Немецкий снаряд шёл иначе: вверх, за пределы атмосферы, и обратно, вертикально, быстрее звука. Наблюдатель не услышал бы ничего. Снаряд приходил раньше собственного звука. Это была не следующая ступень — это была другая лестница.

Глушко работал над жидкостным двигателем большой тяги полгода и, по его собственной оценке, был далёк от результата. Немцы этот путь уже прошли. И разрыв между тем, что умел Королёв, и тем, что умел неизвестный немецкий конструктор на Узедоме, нельзя было закрыть ни дипломатией, ни деньгами, ни радарами из Лондона. Его можно было закрыть только работой — и тем, что останется на Узедоме, когда война докатится до Балтики.

Сталин подошёл к столу, на котором стоял телефон, снял трубку и попросил соединить с директором завода в Химках. Связь установилась не сразу: щелчки на линии, пауза, ещё щелчки, потом голос дежурного. Сталин сказал негромко, не торопясь:

— Передайте Королёву: сегодня в двадцать ноль-ноль в Кремле. С собой Глушко. Тема — при встрече.

Положил трубку. Постоял секунду у стола, потом вернулся в кресло и придвинул к себе следующую папку, утреннюю фронтовую сводку, которая лежала с семи часов и которую он не успел прочитать, потому что нота Форин-офис легла первой. Раскрыл. Четыре направления, четыре доклада.

Кирпонос: без существенных изменений, распутица на южном участке, подвоз боеприпасов идёт по восстановленной железнодорожной ветке Запорожье — Мелитополь, темп ниже планового из-за размытых насыпей. Рокоссовский: без изменений, на новом рубеже продолжаются инженерные работы, разведка ведётся. Конев: без изменений, плацдарм на Двине удерживается, второй мост наведён, подвоз идёт. Карельский фронт: без изменений, переговоры с финнами продолжаются через Стокгольм.

Четыре фронта. Четыре раза «без изменений». Война стояла, как стоит река подо льдом: сверху тихо, а внизу, под этой тишиной, работали течения, которые к весне взломают лёд и понесут его туда, куда решат не генералы и не дипломаты, а те силы, которые копятся в тишине и о которых на поверхности не знает никто.