Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

57-й бригады опровергло сведения о потере танков? Интересно, однако, чьи еще Т-62, по мнению товарищей генералов, могут сейчас ржаветь на границе? – Пилот выдержал многозначительную паузу. – Те, кто имеет возможность связаться с нами, могут попробовать самостоятельно ответить на этот вопрос. Это «Отечественные записки», мы говорим – пока есть, кому слышать.

Герман сидел около приемника еще минут двадцать. Можно было, конечно, тянуть и дольше, но это уже становилось опасным: по инструкции он должен совершать обход студий каждые полчаса. Существовала пусть и небольшая, но вполне реальная опасность, что Германа в какой-то момент дернут на внеплановый отчет о происшествиях или вдруг припрется пьяное руководство, которому непременно потребуется в кабинет. Или еще что-нибудь в этом же роде. Оставайся Герман в «жилой» части здания, он бы отреагировал вовремя, – но он был в «мертвом корпусе», всё еще существующем больше по инерции.

В сотый раз поднеся к глазам часы, Герман вздохнул и щелкнул тумблером приемника. Снова укутал его пленкой и как можно бережнее навалил сверху телевизионные останки. Потом погасил лампочку и стал аккуратно выбираться наружу.

Марина

Смрад

Марина сидела на подоконнике, обхватив руками колени, и разглядывала простывшую утреннюю улицу. Вид был так себе: две прилепленных друг к другу общаги пялятся в Маринино окно своими треснутыми стеклами в облезлых рамах. Наискосок – пафосно-скучная зеленая коробка С-банка, она прячется за зелеными дверьми, зелеными шторами и циклопическими зелеными буквами названия на крыше. Прямо под окном тихо шуршит узкая и малолюдная Турбинная улочка. Машины по ней могут ехать только в одну сторону, да и то ре-е-едко. А люди могут – в любую, но всё же предпочитают в сторону гастронома 2-й категории «Осень».

Где-то в глубине квартиры, кажется, на кухне, заголосила телефонная трубка. Марина вытащила сигарету из синей пачки «Полета» и закурила. Телефон продолжал звонить. Марина отыскала взглядом поставленный на верхнюю полку шкафа портрет Вертинского, подмигнула ему одним глазом, после чего глаза вовсе закрыла. Курить в темноте – куда приятнее.

Что-то зацокало по паркету. Это, конечно, пришла Собака. Марина вынырнула из приятной полудремы и посмотрела в сторону лохматого пса, отчаянно виляющего белым пушистым хвостом. Собака осуждающе посмотрела в ответ и несколько раз нравоучительно тявкнула – ей не нравился трезвон.

Марина вздохнула.

– Зверюга! – сказала она животному.

Животное снова затявкало, скребя по полу лапой.

Марина еще раз вздохнула и пошла на кухню.

– Да! – она постаралась вложить в этот возглас всю возможную ненависть к миру, который снова пробует дергать ее за ниточки.

– Ой, – захихикала на другом конце провода Серафима, – ну ты даешь! Так и удар может хватить. Как Владимира нашего Георгиевича!

Марина забарабанила пальцами по подоконнику.

– Фима, – сказала она гораздо мягче, но всё равно зло, – ты же в курсе, что у меня еще три дня отпуска? Так какого ты меня тиранишь?!

Серафима продолжала хихикать.

– Маруся, мне звонил Толя. Сказал, в три совещание руководящего состава по общей информационной политике. Ну какой у нас руководящий состав без тебя, ведь правда? Давай, бросай там всё и приезжай. Поболтаем заодно про то, что у нас тут творится.

– Вы меня вторую неделю из-за всякой ерунды дергаете, – обреченно сказала Марина.

– Да-да-да, – резвилась Серафима, – мы сволочи. Но тут не ерунда!

– Конечно-конечно, Старосту, поди, сняли!

– Да ты что! – испугалась Фима. – При чем тут он-то? У нас Инга вслед за Мохнатовым дала дуба! Ты ее помнишь? Была мохнатовской сучкой. Бультерьер такой.

Марина помнила. Огромная каштановая девица с лицом «нет». То есть смотришь на нее – и сразу понимаешь: можно не спрашивать. В чем-то она Марине отказывала. Уже и не вытащить из памяти.

– Помнишь? – переспросила Фима.

– Помню-помню. И что, тоже инсульт?

– Ну нет, – плотоядно отозвалась Фима, – аутоиммунное.

Она произнесла это «аутоиммунное» так, будто оно было пирожным с кремом.

– А знаешь, что самое смешное?

– Что там еще смешное?

– С Мохнатовым это в 20:11 случилось, а с Ингой – в 20:13.

– Да иди ты!

– Век пайка не видать! – весело побожилась Фима.

– И что, теперь заговор? Все на ушах?

– Все на ушах, – подтвердила Фима, – у кого-то и заговор, а как же. А кто-то зарится на мохнатовские плюшки: теперь-то точно вместо «Выводов» что-нибудь другое сварганят. Короче, приезжай, всё расскажу!

– Ну… ладно, – протянула Марина, всё еще не понимавшая, будет ли она потом на себя злиться за слабохарактерность.

– Машина за тобой придет через полчаса, – тут же сообщила Серафима. – Давай там, соберись, тряпочка! – и злодейски захохотала.

Водитель опоздал. Марина ждала его на крыльце, ковыряя каблуком бетон и рассматривая какие-то новые сооружения на детской площадке (жирафов, что ли?) из «обрата» – переработанного корабельного металла. Интересно, будут ли теперь детей вообще отпускать гулять? Вроде же матери, да и не матери тоже смертельно боятся «обратного металла» – из-за слухов о том, что следы трансформаторного огня не удаляются и сепаратором…

Когда машина всё же подхватила Марину, и та удобно расположилась на заднем сидении, выяснилось, что поехали не обычной дорогой, а какими-то закоулками. Поначалу она еще узнавала места: вот Арсенальная, вот Юго-Восточная, комплекс «Спарта» проехали. Затем началось что-то совсем несусветное – какие-то гаражи вперемешку с серыми девятиэтажками.

– Сегодня проспект Матерей перекрыли, – сказал, перехватив ее озадаченный взгляд, водитель, – какая-то засада у них, – он так неопределенно махнул рукой, что Марина не поняла, имеется ли в виду засада реальная – скажем, на «мулов», – или это у таксиста фигура речи.

Опять из-за Порта, решила Марина. Новую тяжелую технику, похоже, туда перебрасывают. Как бы до какой-нибудь чрезвычайщины не докатилось. Уже вот здесь вся эта чрезвычайность.

В результате добирались на полчаса дольше обычного. Когда машина остановилась около парадного входа Репродуктора, на часах было уже без восьми три. Времени – не надеясь на лифт, ногами на третий и рывком до места совещания, мимо кабинетных дверей с массивными медными табличками: начальник того, консультант сего.

Серафимина дверь от лестницы налево – шестая по левой же стене. На табличке прописными буквами – «ПРОГРАММНЫЙ ДИРЕКТОР» и инициалы. Без имени и фамилии. Серафиме это очень нравится, она чуть не визжала, когда ей эти медные вензеля доставили.

На Марининой двери никакой таблички нет вообще. «Личный ассистент» – это ведь не должность, это больше походит на «жена декабриста»; по сути, приговор. «Помощник» – звучит уничижительно, а «заместитель» – явный перебор. Поэтому – обойдемся: просто кабинет, просто работа, просто Марина Рябинина.

Когда Марина только перешла на «Позывной» с городского телевидения, табличку всё же хотелось. Казалось, без нее – не призна́ют. Была бы она мужиком – вообще бы записали