Кавказ - Павел Смолин

Иронично фыркнув, Кравчук взял часы, повертел, послушал механизм:

— Лапина знаю. Говорят, прилежный.

— Не везет ему, товарищ старшина, — вздохнул я. — Ранится в бою много. Сами знаете — бывают такие, которые будто пули сами притягивают.

— Бывают, — согласился Кравчук. — Сам не раз видел. Плохо это — и сами «приманивают», и в сослуживцев рядом прилетает.

— Может вам помощник нужен? — перешел я к делу.

Еще немного покрутив часы перед глазами, Кравчук примерил их к запястью:

— Помощник? Пожалуй нужен помощник. Обещать не буду, но посмотрю твоего Лапина. После обеда сегодня и начну. У тебя все?

— Все, товарищ старшина.

— Свободен, значит.

К своим я возвращался довольный. Много пацанов вокруг, и я рад, что хоть одного пристроил. Помереть в такой войне и в глубоком тылу можно, но шансов все-таки меньше: пусть при старшине Федька будет.

Дело предстояло ночное, тихое, поэтому большую группу брать не было смысла. Хасанов с Журавлевым в качестве «пластунов», Гурьев — в качестве гибрида пластуна и вьючной лошади.

— Это че? — удивленно спросил я Равиля, кивнув на его забинтованный безымянный палец на правой руке.

— Да так, — скромно отмахнулся Хасанов.

— Да ящиком придавило, — ухмыльнулся привычно-расстроенный тем, что его не взяли на ходку, Колька. — С утра сегодня разгружать помогали. Ноготь всмятку, оторвать пришлось.

Гурьев усмехнулся и ткнул локтем Равиля в плечо:

— А мы-то думали ты заговоренный — с Одессы до сюда считай ни царапины, а тут — ящик.

Гоготнули.

— А может, Равиль, ты и раньше ранился, но там, где показывать стыдно?

— Где кончики! — добавил Федька, который тоже расстроился, что его дома оставляют, но радовался тому, что оставляют не его одного.

Грохнули.

— Лишь бы кончики стрелять не мешали, — ухмыльнулся Хасанов.

Ко смеющимся нам подошел Гацоев. Относительно молодой, лет тридцати, с перебитой пополам левой бровью. Невысокий, коренастый, походка выдает привычку ходить по всему на свете, кроме ровной дороги. Неторопливо приблизившись, он поправил висящий за спиной карабин, оглядел нас и козырнул мне:

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— Вольно, — козырнул я в ответ и протянул руку. — Василий.

— Тембол, — представился он в ответ.

— Тимофей, — представил я Журавлева. — Антон, — представил Гурьева. — Равиль. С нами пойдут. А это — Колька, Петро, Лев, Федор. Сегодня не с нами, но в душе — всегда.

Поручкались, посмеялись, Гацоев отвесил:

— Будем знакомы. У нас говорят — сперва имя к руке прилипает, а потом уже человек к сердцу.

— Кто еще пойдет? — спросил я.

— Гнатюк пойдет, — ответил лейтенант и улыбнулся на Гурьева. — Такой же здоровяк, трофеи носить.

— А че это «носить»? — ощерился Гурьев. — Носить любой дурак может, а мы добывать приучены.

В горы пошли затемно. Гацоев шел первым. Шел хорошо — даже не «шел», а как будто водой тек: склон наперед чувствовал, осыпь обходил раньше, чем она начиналась, ноги порой ставил так и туда, что я даже не сразу понимал зачем. Но — понимал, смотрел и учился.

К кошаре подобрались на рассвете. Залегли за камнями, оглядели. Кошара лепилась к склону — низкое каменное строение под скальным козырьком, крытое плоской кровлей из камня и дёрна. Когда-то тут держали овец, теперь — егерское добро. У входа, привалившись к стене, сидели двое часовых, курили в кулак. А выше, на скальном выступе, шагах в полусотне, на фоне неба темнел силуэт наблюдателя. Не заметили бы, но лежать на холодном камне егерь не захотел — выбрал личный комфорт, сел на камушек. Но позиция отличная, все подходы видно.

— Этого в первую очередь, — шепнул я.

— Я сделаю, — вызвался Гацоев.

— Делай, — подтвердил я.

Горец тихо уполз в темноту. Равиль спокойно смотрел ему вслед. Заметив мой взгляд, шепнул:

— У меня прадед пластуном был. В Кавказскую джигитов насмотрелся. Рассказывал — джигиты бывают нормальные и воздушные. Сейчас посмотрим, из каких наш лейтенант.

Мы лежали и ждали. Я потерял Гацоева из вида почти сразу, только иногда мелькала едва заметная тень между камней. Наблюдатель наверху спокойно сидел, не чувствуя приближения проблемы. Раз — фигура на выступе качнулась, осела набок и пропала за камнем.

Хасанов рядом со мной едва слышно хмыкнул:

— Не воздушный.

Ждать возвращения Гацоева не стали — снятый наблюдатель как бы запустил таймер, с каждой секундой которого вероятность проблем возрастала. Я жестом скомандовал Хасанову и Журавлеву идти снимать часовых. Мужики ползком подобрались с двух сторон, и мы увидели как у входа в кошару поднялись две тени. Немного возни, приглушенных стонов в зажавшие рты ладони, и все было кончено. Как раз к этому моменту к нам присоединился Гацоев, и мы всей группой подошли к кошаре.

— Не стал резать, командир, — кивнул на лежащего у его ног егеря Журавлев. — Может пригодится язык?

— Может, — согласился я. — Связать, кляпом заткнуть. Остальные — вперед, — кивнул на кошару. — На растяжки проверить.

Все еще не модно, но мало ли.

Внутри кошары было темно, пахло овчиной, прелым сеном, оружейным маслом и кожей. Сложено было много всякого. Ящики с боеприпасами, горное снаряжение — верёвки, крючья, кошки, тёплое тряпьё. Немного жратвы, чуть-чуть гранат, один бинокль в дополнение к тому, что Гацоев снял с наблюдателя и повесил себе на шею, мешок махорки. В углу, под брезентом, нашлась рация, а рядом с ней — пара журналов и тетрадка с немецкой письменностью. Надо брать.

— Гнатюк, рация на тебе. Неси как дитё родное.

— Дотащу, — пробасил Гнатюк, принявшись прилаживать рацию на спину. Я полистал бумаги: столбцы цифр, слова и куски предложений в журналах. В тетрадке — самодельные планы и карты и куски карт типографских, которые хозяин тетрадки не поленился аккуратно вклеить и нанести сверху пометки. Все в планшет, авось пригодится.

Упаковывая добро, бойцы жевали шоколад и тоскливо смотрели на фляги с характерным запахом. После дела разрешу по чуть-чуть, а пока сухой закон.

— Богато нынче егеря живут, — заметил Гурьев. — Мы там кашу пустую с сухарями жрем, а они — жируют.

— Теперь и мы пожируем, — ответил Журавлев. — Делись давай, не жмись!

Рассовав нужное по мешкам, вещмешкам и ящикам, мы распределили груз — Гурьеву достался вещмешок занятого рацией