Отморозок 11 - Андрей Владимирович Поповский

Мать стоит у плиты и жарит оладьи, а по телевизору, который висит на противоположной стене, идет концерт классической музыки. Увидев меня мать с тревогой говорит.

— Ой Юр, не иначе как умер кто. Как бы не наш президент. Уж больно жалостливые передачи сегодня все утро идут по телевизору.

— Не переживай мам — беспечно отмахиваюсь я — Вот увидишь, этот балабол переживет еще многих и все у него будет в порядке. Будет еще пиццу рекламировать по телеку.

— Какую еще пиццу? — не поняла меня мать.

— Пиццу Хат — отвечаю совершенно серьезно, а потом смеюсь, — не бери в голову, мам. Это я просто прикалываюсь.

— Тут такое творится, а ты прикалываешься — неодобрительно покачала головой она — Садись, ешь уже, а то оладьи остынут.

— Спасибо мам — я целую ее в щеку и хватаю горячий, с пылу жару оладышек, запихивая его в рот. М-м-м. Божественно…

* * *

От Витязево до Анапы я доехал минут за двадцать. Несмотря на утро, город уже жил своей обычной курортной жизнью. По улицам шли люди с пляжными сумками и надувными кругами. У киосков с мороженым и квасом толпились отдыхающие. На остановках ругались из-за давки в автобусах. С моря тянуло влажным теплым воздухом.

Мое кафе «Улыбка» располагалось недалеко от Центрального пляжа, чуть в стороне от основного потока отдыхающих, на тихой улочке возле старых домов и пансионатов. Место под кафе я выбирал специально. Не на самой набережной, где летом всегда шум, толкотня и толпы слоняющихся курортников, а немного в стороне. Чтобы семьи с детьми могли спокойно посидеть, поесть и отдохнуть от жары и суеты.

Само кафе было небольшим. Шесть столиков внутри и еще три под тряпичным навесом на улице. Беленные стены, развешанные на них морские пейзажи. Темные деревянные балки под потолком. Простые занавески на окнах. Никакого пафоса. Я изначально делал все так, как нравится самому. Чисто. Спокойно. Уютно. Вкусно и не дорого. Нацеливался именно на семейных клиентов, которым хочется немного отдохнуть от шума центрального пляжа.

Толкнув дверь, вошел внутрь и сразу почувствовал напряжение. Обычно у нас всегда играет тихая спокойная музыка, для создания домашней атмосферы, а сейчас телевизор под потолком работал почти на полную громкость. На экране показывали Янаева и других членов ГКЧП.

За дальним столиком сидела женщина лет тридцати пяти с двумя детьми. Женщина не отрывалась от экрана, мальчик рядом уплетал уже подтаявшее мороженое, а девочка лет пяти сонно прижималась к матери. Рядом у окна молодая курортная парочка тоже не сводила глаз с телевизора.

За стойкой стояла официантка Надя. Женщина лет тридцати, крепкая, темноволосая, загорелым круглым лицом. Рядом в дверях кухни застыл ее муж Михаил — повар. Высокий, грузный мужик в белой майке и фартуке, с красным от жары лицом.

Оба смотрели телевизор с одинаковой тревогой. Увидев меня, Надя сразу заговорила:

— Юр, ты видел что творится? Танки на улицах в Москве…

— Видел. — спокойно ответил я.

Михаил вытер руки полотенцем и хмуро сказал:

— Не нравится мне все это. Не дай бог и в Москве, начнется как было в Баку и Вильнюсе…

Я пожал плечами и подошел к стойке.

— Да ничего страшного не будет. Пошумят немного и разойдутся.

Надя нервно покачала головой.

— А если война? Или стрельба какая? Сейчас же непонятно вообще кто власть и кого слушать…

Я невольно усмехнулся про себя.

«Если бы ты знала, Надя, что будет всего через несколько месяцев…»

Но вслух сказал другое:

— Не накручивай себя раньше времени. Люди вон отдыхать приехали. Детей на море привезли. Всем сейчас страшно и непонятно. Поэтому наоборот —тут спокойствие нужно. Тогда всем вокруг вас легче станет.

Михаил тяжело вздохнул.

— Хорошо бы…

Дверь кафе открылась и внутрь вошел участковый Давид Григорян.

Невысокий, плотный, с черными усами и меланхоличным выражением на лице. На его форменной рубашке, с короткими рукавами, уже образовались характерные пятна от пота подмышками. Фуражку он держал в руке.

— Доброе утро всем. — буркнул Давид и сразу посмотрел на телевизор.

На экране снова показывали бронетехнику на улицах Москвы.

— Ох, не нравится мне это… — пробормотал он.

Надя тут же засуетилась:

— Давид Артемович, вам как обычно?

— Давай кофе. Крепкий.

Он тяжело опустился за ближайший стол и потер лицо ладонью.

— Если сейчас в Москве заваруха начнется, сюда тоже быстро докатится. Народ на улицах нервный. А курортный сезон еще не закончился. Только люди поехали нормально… Сейчас все опять встанет. Люди не смогут заработать.

— Да успокойтесь вы все. — сказал я. — Ничего ужасного не случится. Все образуется.

Давид внимательно посмотрел на меня.

— Ты больно спокойный, Юра.

Я усмехнулся.

— А какой смысл дергаться раньше времени? Зачем себя лишний раз накручивать?

— Ну это да… — нехотя согласился участковый.

Я обвел взглядом кафе. Растерянные люди. Тревожные лица. Обычные советские люди, которые сейчас сидят перед телевизорами по всей огромной стране и даже не представляют, что привычный мир уже начал рушиться. Что совсем скоро огромная страна развалится на части. А потом начнется дележка власти, денег, заводов, земли и людей. Где-то через договорняки, а где-то — через большую кровь.

И вдруг меня накрыло странным ощущением. Грустью. Тихой. Тяжелой. Как будто я присутствовал на похоронах близкого и дорогого мне человека. СССР уже умирал. Просто большинство людей пока этого еще не понимали.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Работайте спокойно. И телевизор потише сделайте, а то людей распугаете окончательно.

Надя слабо улыбнулась и кивнула.

— Хорошо, Юр.

Я вышел из кафе, сел в машину и медленно поехал в сторону Сукко.

Туда, где с высокого берега открывался широкий вид на безмятежное августовское море. Туда, где можно погрустить одному об уходящей навсегда эпохе…

Глава 2

Москва вечер 19 августа 1991 года. Кабинет Потапова.

Егор Владимирович сидел за столом и, поигрывая импортной ручкой, мрачно смотрел телевизор. На экране шла запись выступления Ельцина, забравшегося на танк. Ельцин говорил о сопротивлении ГКЧП, призывал к всеобщей забастовке, обращался к западным странам с призывом поддержать прогрессивные силы, противостоящие государственному перевороту в стране, вставшей на путь демократизации, отринувшей старые замшелые догмы…

«…При всех трудностях и тяжелых испытаниях, переживаемых народом, демократический процесс