1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

— Нет, Фёдор Степанович, — произнёс я и поймал себя на мысли, что обращаюсь к нему с интонацией подчинённого, докладывающего старшему по званию, — Помню, что шёл по лесу, потом упал, ударился головой, а очнулся утром на поляне.

Степаныч выпрямился, пожевал ус.

— В район бы его свозить, к доктору.

— Как же в район? — Екатерина покачала головой, — Полуторка опять сломалась, Иваныч уже третий день ковыряется. До Белого на телеге тридцать вёрст трястись, ему с головой-то только хуже будет.

— К Кузьмичу тогда сходи, пусть хоть он посмотрит.

— Кузьмич ветеринар, ему скотину лечить надобно, какой из него доктор по головам.

— Других нету, — Степаныч развёл руками, — Фельдшер наша, Анна Ильинична, в Нелидово уехала к дочери, раньше среды не вернётся, а Кузьмич хоть и ветеринар, но мужик толковый, травами лечит, худого не сделает.

Они разговаривали обо мне в третьем лице, а я сидел и прислушивался к каждому слову.

Это было странно и как-то неправильно что ли. Я привык, что последние пятнадцать лет мои решения определяли жизни десятков людей, а мой голос в штабной рации означал приказ, который выполнялся без обсуждений. Теперь я сидел на лавке в чужой избе, со стаканом молока в руке, а два взрослых человека решали к какому доктору меня везти.

Степаныч ушёл, пообещав прислать Кузьмича к обеду. Екатерина убрала со стола, подбросила в печь пару поленьев и усадила меня на кровать, которая находилась за перегородкой.

Кровать оказалась узкой, пружинной, с продавленным матрасом, набитым соломой, но после ночи, проведённой на мокрой траве в лесу, она показалась мне роскошью, сопоставимой с номером в пятизвёздочном отеле.

— Ложись, — произнесла Екатерина, — Поспи хоть немного, а я к Марье схожу за Наташкой, скоро вернусь.

Она вышла, и я остался один. Лёг на спину, глубоко вздохнул и уставился в бревенчатый потолок, покрытый копотью в тех местах, где дымоход проходил через перекрытие. По потолку медленно полз паук, целеустремлённо двигаясь к углу, где уже висела сплетённая им паутина.

Я следил за пауком и пытался упорядочить свои мысли.

Нужно было наконец узнать, какой сегодня день, от этого зависело всё дальнейшее планирование. Справка Алексею была датирована седьмым мая. Яблони в деревне ещё цвели, хотя лепестки начинали осыпаться. Трава на полянах была густой, но ещё невысокой. Рожь на полях, которые я заметил за околицей, стояла зелёная, едва выше колена.

Учебный год в школе, скорее всего, закончился, так как Екатерина не упомянула школу, значит, каникулы уже начались. Соответственно, сейчас должно быть начало июня.

Мне необходимо было увидеть газету и получить хоть каку-то информацию. В правлении на стене наверняка должен был висеть отрывной календарь, да и по радио у столба передавать новости с указанием даты.

Источников информации хватало, нужно было только добраться до них.

Спрашивать дату у Екатерины или кого-то из деревенских не хотелось, сам не знаю почему.

Легенда с потерей памяти работала как временное прикрытие, давая мне несколько дней форы, чтобы освоиться. Деревенские жители примут амнезию после удара головой, как объяснение странностям в поведении, но всё на потерю памяти не спишешь.

Так, ладно, фельдшерица вернётся в среду, осмотрит меня, констатирует сотрясение мозга и пропишет покой. Сельские медики того времени не были знакомы с тонкостями нейропсихологии и вряд ли распознали бы, что за потерей памяти скрывается нечто большее.

Сложнее было с повседневным поведением. Я понятия не имел, каким человеком был Алексей Мишин до моего появления. Замкнутым или общительным, весёлым или серьёзным? Как он учился? С кем дружил, кроме Васьки Столярова? Были ли у него враги, обидчики и завистники?

Любая мелочь, любой жест, привычка и манера речи могли выдать, что в знакомом теле, что со мной что-то не так.

Речь являлась отдельной проблемой, и я осознал её масштаб только сейчас, лёжа на кровати и анализируя свои первые разговоры. Я говорил слишком правильно для деревенского пацана. Подполковник Дронов, выпускник Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища и Общевойсковой академии Вооружённых Сил, привык формулировать мысли чётко и грамотно. Деревенский подросток сорок первого года говорил бы иначе, намного проще, с местным говором, и характерными для Смоленщины словечками и оборотами.

Впрочем, потеря памяти отчасти прикрывала и это. Человек, потерявший память, может разговаривать странно, путать слова, менять манеру речи, главное было не переигрывать, соблюдая баланс.

Мысли перешли к стратегическому планированию, и тут я почувствовал знакомый холодок, тот самый, что охватывал меня каждый раз перед серьёзной операцией, когда понимание масштаба задачи наваливалось всей своей тяжестью.

Что я мог сделать: предупредить о войне? Кого? Председателя колхоза?

Он решит, что я тронулся умом, и будет по-своему прав.

Написать письмо в НКВД с предупреждением о грядущем нападении?

Даже если письмо дойдёт, а из деревенской глуши Смоленской области почта шла неделями, ни один здравомыслящий чекист не будет рассматривать всерьёз послание от деревенского подростка, более того, такое письмо могло привлечь ко мне крайне нежелательное внимание.

В лучшем случае, произошёл бы визит участкового милиционера с расспросами, в худшем — возникло подозрение в шпионаже или провокации, с последствиями, которые в сорок первом году бывали необратимыми.

Советское государство образца 1941 года являлось системой, работавшей по жёстким, иногда жестоким законам, и я хорошо помнил эти законы из курса истории. Советский народ был бдителен, недоверчив к чужакам, и соблюдал идеологическую монолитность.

Человек, знавший слишком много, автоматически становился подозрительным, и в предвоенном СССР запросто мог оказаться в кабинете следователя быстрее, чем успел моргнуть глазом

Значит, предупреждать систему было бессмысленно и опасно.

Что тогда? Спасать конкретных людей?

Это я мог попытаться сделать. Когда фронт подойдёт к этим местам, нужно будет организовать эвакуацию вглубь территории, на восток, подальше от боевых действий и будущей оккупации.

Задача передо мной стояла масштабная, почти невыполнимая для подростка без авторитета и ресурсов, и всё же, она имела хотя бы теоретический смысл.

На краю сознания ворочалась ещё одна тяжёлая, неоформленная, пугающая своей грандиозностью мысль.

Я помнил ход войны, знал ошибки командования, места котлов и окружений, направления немецких ударов и сроки операций. Попади эти знания вовремя и в правильные руки, то могли бы изменить ход отдельных сражений, спасти тысячи жизней, может быть даже десятки тысяч.

Я пресёк эту мысль усилием воли. Пока я сделать ничего не мог, а значит, думать нужно в первую очередь о другом.

Прямо сейчас я лежал в деревенской избе, и передо мной стояли куда более приземлённые задачи. Я должен был освоиться в этой реальности в кратчайшие сроки и подготовиться к войне.