Чужая стезя - Михаил Тут

Другой голос:

— Давай просто пырну?

— Я сказал в воду! Не думать! Делать!

- А вдруг мера…

- Вот и поспеши!

И следом — знание. Кровное. Не из книги, не из урока, а из самого мяса рода. Сила Меровичей.

Они не правили временем. Числобог не соврал. Время было зверем — старым, голодным, слепым. Его нельзя было оседлать. Можно было только сунуть руку ему в пасть и заплатить. Числобогу. Чтобы тот спустил своего зверя с поводка.

Первая плата — собственная боль. Малая — будто игла под ноготь. Чуть больше — кость, которую выворачивают из сустава. Серьёзная — кровь из носа, судороги, чёрная пустота за глазами. Большая — смерть. Не всегда своя. Взятая у другого и отданная по древнему уговору.

Смерть рядом. Но лучше – призванная собственной рукой, Смерть, которую ты не просто увидел, а вписал на свой счёт.

И сейчас рядом уходила душа Святослава. Не чужая даже. Та, чьё тело уже становилось моим. Я потянулся к нему не руками, а глубже — туда, где боль ещё не стала болью, а страх ещё не успел стать криком.

Сила не вошла. Вломилась.

Кровь ударила из носа выталкивая воду. Вода у лица потемнела. По позвоночнику прошёл раскалённый крюк и дёрнул так, будто меня насаживали на собственные кости.

Тогда я не попросил. Не взмолился. Не стал ждать, пока бог подвинет костяшку. Я приказал. Назад. Не миру. Не времени. Себе.

На несколько минут. До воды, до камня, до того, как петля обовьет ноги.

Боль рванула изнутри, и я понял: меня не посвятили. Меня вскрыли.

Тьма омута схлопнулась в точку.

Я вдохнул воздух. Больной, вонючий, холодный, настоящий. Прекрасный.

И вместе с ним в тело ворвалось то, чего у меня не было полгода: возможность действовать. Руки болели. Рёбра ныли. Колени мерзли в снегу. Запястья жгло верёвкой.

Прекрасно. Значит, живой. Марина жива. Варя жива. Кирилл жив. Эта мысль ударила горячее боли. Я всё сделал правильно. Хоть раз.

Хотелось засмеяться, разрыдаться или просто лечь мордой в снег и дышать, потому что мог. Но чужой мир быстро напомнил о себе: река, верёвка, камень и люди, которые собирались утопить меня как щенка.

Некогда радоваться. Живой — значит, работай.

- Давай я просто пырну, - раздался голос.

— Не думать! — рявкнул Борята Снович. — Делать!

Вот он. Момент.

Камень ещё был в руках третьего. Петля ещё не легла на шею. Узел на запястьях ещё не затянули.

- А вдруг мера…

- Вот и поспеши!

Я вернулся ровно туда. Не раньше и не позже. На коленях, в грязном снегу, у воды. До последнего узла. До камня на шее. До смерти.

В голове гудели чужие воспоминания: имена, лица, тропы, ругательства, запах материнских волос, уроки ножа, молитвы Числобогу, карта окрестностей. Всё это шевелилось внутри, как ведро змей.

Потом разберусь, решил я. Здесь многое нужно понять.

Зато троих перед собой я понимал отлично. Такие люди везде одинаковые.

Один из убийц затягивал верёвку у меня на запястьях. Второй стоял впереди с сулицей — коротким копьём с узким листовидным наконечником. Третий держал камень, обвязанный мокрой верёвкой.

Борята Снович стоял чуть в стороне.

Я узнал его сразу: широкое лицо, рыжеватая борода, шрам над бровью, кожаный панцирь под мокрым плащом, рука на рукояти ножа. Глаза спокойные. Слишком спокойные для человека, который топит княжича. Собственного воспитанника.

— Поздно проснулся, княжич, — сказал Борята уже тише. — Последних из рода не жалеют. Их топят, пока зубы мягкие.

Я дёрнулся.

Тот, что вязал, ударил снова, под рёбра. Тело Святослава согнулось само. Молодое, лёгкое, но избитое. Не моё старое тело. Не привычная масса, не привычная сила, не привычный баланс.

Я попытался ударить назад головой, как когда-то у гаражей, и промахнулся. Чёрт.

Затылок скользнул по чужой скуле. Мужик выругался и дёрнул верёвку так, что запястья обожгло.

— Тихо, щенок.

Я обмяк, будто сдался. Старый уличный трюк: держащий на миг берёт твой вес на себя.

Он потянул меня вверх. Я ушёл вниз. Колени в грязный снег, плечо в сторону, тазом назад. Я ударил затылком снова.

На этот раз попал.

Хрустнул нос. Мужик взвыл и отпустил петлю.

Я рванул руки вниз, сдирая кожу с запястий. Петля ещё держала, но не затянулась. Руки выскользнули. Повернулся на колене и ударил локтем в пах.

Мужик сложился. Я добавил коленом в лицо. Он рухнул в снег, хватаясь за разбитый нос и то, что минуту назад считал важным для жены.

— Держи его! — рявкнул Борята.

Сулица пошла на меня. Второй убийца ткнул быстро, зло, но сделал это без уважения. Как человек, который привык добивать связанного. За что и поплатился.

Я ушёл вбок. Почти.

Наконечник царапнул рёбра. Горячая боль полоснула по боку. Я прижал древко локтем, шагнул вперёд и врезал лбом ему в переносицу. Что-то часто я бью головой, Не думаю что у княжича она была сильным местом.

Звёзды вспыхнули перед глазами. У него тоже, только ему досталось сильнее.

Сулица дёрнулась. Я ухватил древко обеими руками, провернул, ударил концом под колено. Мужик упал на бок. Я наступил ему на кисть и вырвал оружие.

Третий бросил камень и полез за ножом. С ним я не стал тратить время.

Сулица коротко пошла вперёд. Не в защищенную кожаным панцирем грудь — в бедро.

Наконечник вошёл мягко, с отвратительным мокрым хрустом. Мужик заорал и рухнул в снег, зажимая ногу. Кровь сразу стала чёрной на белом.

Борята вытащил нож.

Он стоял правильно: ноги чуть согнуты, плечи спокойные, нож низко, взгляд не на сулице — на мне. На груди. На движении.

Ждал.

— Святослав, — сказал он тихо. — Не надо. Ты всё равно не уйдёшь..

Мне было семнадцать лет телом, сорок восемь душой, и оба возраста сходились в одном: против Боряты сейчас я мог не вывезти. Он опытный ратник, а это тело избито, голодно и управляется не тем хозяином, к которому привыкало годами.

Сзади уже поднимался первый, хрипя разбитым носом и шаря рукой по поясу. Второй катался в снегу, но тоже был не мёртв. Третий орал, зажимая бедро.

Я сделал то, что в шестнадцать лет счёл бы позором, а в сорок восемь — здравым смыслом. Побежал. В лес.

Куда глаза глядят, хотя глаза видели плохо: один заплыл, второй слезился от холода и боли. Ноги скользили по мокрому снегу. Рубаха липла к телу. Запястья горели. Сулица