Чужая стезя - Михаил Тут

Но ноги бежали. Мои. Чужие. Какая разница.

Господи, как же я забыл, что это такое: не лежать, не ждать, пока медсестра повернёт голову на подушке, не слушать, как капает лекарство, а самому рвать воздух грудью, самому падать, самому подниматься, самому выбирать, куда свернуть.

Я был в чужом мире и чужом теле. За мной гнались люди с железом. И всё равно где-то внутри, под страхом, болью и виной, жила бешеная, неприличная радость.

Я снова мог бежать.

— За ним! — крикнул Борята. — И близко не лезть! Он проснулся!

Хреново, когда враг начинает уважать тебя в самый неподходящий момент. Я рванул между чёрных стволов.

Снег был неглубокий, ноябрьский, мокрый. Под ним — корни, грязь, листья, ямы. Лес встретил меня ветками по лицу и холодом под рёбра. Дыхание сразу стало рваным. Тело Святослава было молодым, но избитым, замёрзшим и на грани истощения.

Позади трещали ветки. Погоня.

Я заставил себя идти, потом бежать, потом снова идти, потому что тело начало отказывать. Лес качался. Снег лез за ворот. На ногах были мягкие сапоги. Память Святослава подсказала: поршни. Хороши для двора, плохи для ночного бегства через лес.

Спасибо, память. Очень своевременно.

Я петлял. Сначала просто как загнанный зверь, потом осознаннее.

Пограничная служба учит не только стоять на посту и мёрзнуть. Следы. Ветки. Снег. Вода. Где пройти по камням. Где оставить очевидный след, чтобы умный человек подумал, что его обманули. Где пройти по ручью, если готов потом не чувствовать ступней.

Я был не готов. Но пошёл.

Ручей оказался мелким, злым и холодным, будто хотел не спрятать след, а добить меня за компанию. Через двадцать шагов ступни перестали быть моими. Через сорок я вылез на камни, упал, едва не выронил сулицу, поднялся и стёр кровь с губ снегом.

Сзади голоса отдалялись. Или мне хотелось так думать.

Я выбрал запад. Там нет застав, там густой непроходимый для отряда лес. Но для одиночки – вполне посильный.

Память Святослава подсовывала обрывки: Мерянка слева, омут ниже старой переправы, на юг дорога к Сновску, на восток Меров, если он ещё не горит, на север болота. Запад — боры, старые капища, охотничьи зимовья, тропы людей, которым не хочется встречаться с княжьими гриднями.

Сколько я шёл — не знаю.

Время после сделки то растягивалось, то проваливалось кусками. Иногда я помнил, как иду между сосен. Потом оказывался на коленях у ручья, жадно хватая губами ледяную воду. Потом снова шёл. Потом лежал лицом в снегу и думал, что, может, это и есть конец, просто менее мокрый. Числобог внятных инструкций не дал. Ну и черт с ним. Сейчас главное выжить.

Холод забирался внутрь. Не на кожу — глубже. В суставы. В зубы. В мысли. Рубаха промёрзла. Кафтан, кажется, остался на берегу или его сняли ещё до омута. На мне была только рваная одежда Святослава, мокрая и липкая.

Один раз я услышал голоса совсем близко.

Лёг за валежник, прижался лицом к снегу и перестал дышать.

Двое прошли в двадцати шагах.

— След потерялся, — сказал один.

— Борята шкуру снимет.

— Пусть сам по ручью скачет. Княжич, видать, в болото ушёл.

Они постояли. В моем мире бы покурили. Здесь просто стояли, дули на озябшие ладони. Служаки, блин.

Я лежал. Снег таял у губ. Хотелось кашлять. В груди хлюпало. Сулица была подо мной, древко давило в ребро.

Один из них вдруг повернул голову в мою сторону. Я почувствовал, как знак Числобога на груди стал горячим. Не сила. Скорее память о силе. Один лишний удар сердца.

Можно было взять. Заплатить болью. И на этот удар успеть ткнуть сулицей первому в горло, второму в живот, вырваться, побежать. Можно было. Я не стал. Не из благородства. Я просто боялся, что следующая плата меня добьёт. Ведь душа Святослава ушла за тот откат, когда я покинул омут. Теперь придется платить собственной болью. А сил нет вообще.

Ратники ушли.

Я лежал ещё долго, потом поднялся и пошёл дальше.

Под утро пошёл снег. Мелкий, колючий, почти горизонтальный. Ветер тянул между стволов. Я уже не понимал, куда иду. Просто переставлял части тела в нужном порядке: нога, сулица, дыхание, ещё шаг.

Иногда мне казалось, что рядом идёт Святослав.

Не призрак и не голос. Просто отсутствие, которое почему-то имело форму.

— Я не убивал тебя, — сказал я в какой-то момент.

Лес молчал. Святослав тоже. Только смотрел как-то обиженно и по-детски.

Я остановился у сосны, прислонился лбом к коре и закрыл глаза.

Перед внутренним взглядом мелькнуло лицо Марины. Потом Варя. Кирилл.

Они не знали, где я. Никогда не узнают. Для них я просто умер. Может, даже останусь в памяти упрямым идиотом, который в последний момент зачем-то поехал один. Пусть злятся. Пусть плачут. Пусть живут.

Я вдруг улыбнулся. Криво. С кровью на губах. Совершенно не к месту.

Если Числобог не соврал, они сейчас дома. Или у соседей. Или в полиции. Или орут друг на друга, потому что папа умер, потому что всё страшно, потому что жизнь сломалась.

Но они живы. Живы.

И от этой мысли новый, чужой, страшный мир на несколько секунд стал почти выносимым.

Потом я вспомнил мальчишку на берегу. Святослава. Его «не хочу». Его тело, которое теперь тащил через лес я. Радость не ушла. Просто рядом с ней легла вина. И, похоже, устраиваться там собиралась надолго.

Отец в памяти сказал, как когда-то в дверях кухни:

«За мужика в доме остаёшься, Севка».

— Не вышло, батя, — выдохнул я. — Мужик в доме из меня так себе.

Сосна не возразила. И правильно. Когда дерево начинает с тобой спорить, это обычно плохой признак.

Я пошёл дальше.

Ноги уже не слушались. Не болели даже — просто существовали где-то внизу, отдельно от меня. Пальцы сжались вокруг сулицы и не разжимались. Хорошо. В мире, где тебя уже один раз почти утопили, палка с железным наконечником быстро становится лучшим другом.

Потом я увидел огонь.

Сначала решил, что мерещится.

Огонь был маленький, далёкий, жёлтый. Слишком ровный для болотного огня и слишком тёплый, чтобы быть звездой.

Я остановился и попытался думать. Получалось плохо.

Огонь может быть погоней. Огонь может быть охотниками. Огонь может быть теми, кто увидит избитого мальчишку с сулицей и решит, что железо на нём дороже жалости.

Но огонь ещё мог быть теплом. А я уже почти не