Чужая стезя - Михаил Тут

Горыня обошёл дуб. Сыпнул соль в огонь. Пламя на миг стало синеватым. Красную нитку он протянул между двумя низкими ветками, завязал узел, потом коснулся камня мокрыми пальцами.

Никакого сияющего купола не появилось. Небо не разверзлось. Бог не высунул бородатую голову из облака и не сказал: “Принято”.

Просто поляна изменилась.

Внешне всё осталось прежним: дуб, снег, огонь, старик. Но внимание начало соскальзывать. Я смотрел на костёр и почему-то хотел перевести взгляд в сторону. Смотрел на вход в землянку — и он казался не входом, а тенью под корнем. Следы на снегу вдруг стали неважными, случайными, будто их оставили вчера, или зверь, или вообще ветер.

Я моргнул. Ощущение не прошло.

— Фокус, — сказал я тихо.

Микула обиделся так, будто я плюнул в святыню.

— Это не фокус.

— А что?

— Родова укрывка. Чтобы чужой глаз мимо шёл.

— Значит, фокус.

— Дед говорит, городские всё портят словами.

— Я не городской.

Микула смерил меня взглядом.

— Хуже. Княжич.

Горыня вернулся, отряхивая снег с плеч.

— Умный язык у тебя, Микула. Жаль, голова за ним не всегда успевает.

— Дед…

— Молчи. И поставь сулицу к стене. Если княжич захочет нас убить, ты всё равно не успеешь. За Меровичем-то…

Микула поставил сулицу к стене, но поближе к себе.

Горыня сел рядом, взял деревянную чашку и протянул мне.

— Пей.

— Что это?

— То, после чего ты не сдохнешь. Или ты состав хочешь выяснить? Тоже в волхвы собрался?

Запах был горький, травяной, с чем-то кислым. В голову мгновенно ударило, по всему телу разлилось непередаваемое блаженство. В нашем мире такое либо продавали в аптеке по очень строгому рецепту, либо запрещали уголовным кодексом.

Дед наклонился ближе.

— Кто в тебе?

В землянке стало тесно.

— Что?

— Вопрос простой.

— Неправда. Простые вопросы звучат иначе. “Хочешь хлеба?”, например.

— Хлеб позже. Кто в тебе?

Рука Горыня легла на посох. Не схватила. Просто легла. И от этого стало понятно: если мой ответ ему не понравится, разговор быстро закончится.

Я мог соврать. Сказать: никто. Сказать: морок. Сказать: память после омута спуталась. Но Горыня смотрел так, будто уже знал, где я солгу, и просто хотел посмотреть, насколько ловко.

— Тот, кто не умеет умирать правильно, — сказал я наконец.

— А Святослав?

Перед глазами мелькнул омут. Тёплая, живая, перепуганная душа.

— Его больше нет.

Микула отступил и схватил сулицу.

- Но это сделал не я, - сказал я. Странно, а чего это я такой откровенный? Может, это лекарство так язык развязывает?

Горыня не шелохнулся.

— Бес?

— Нет.

— Мертвяк? Да нет, сердце же бьется… Чужак?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Да.

В кстре громко треснуло полено. Микула побледнел так, что веснушки стали ярче.

— Дед…

— Молчи.

Горыня взял меня за запястье. Пальцы у него были сухие, крепкие, горячие. Я попытался вырвать руку. Не вышло.

— Тише. Это сделать нужно.

Память Святослава шевельнулась не словами, а привычкой. Меровичи умели чувствовать долг, срок, узел события. Не читать мысли и не видеть будущее, но иногда рядом с человеком можно было ощутить, как на нём лежат обещания, страхи, чужие счёты. Я попробовал потянуться к Горыне совсем чуть-чуть. Не силой. Скорее взглядом изнутри.

И ничего не нашёл.

Точнее, нашёл пустоту. Не мёртвую, не холодную, а странно гладкую. Будто пальцы скользнули по мокрому камню. Горыня был передо мной: старый, живой, злой, пахнущий дымом и травами. Но мера Числобога за него не цеплялась. Нельзя измерить Ничто.

Я перевёл взгляд на Микулу. То же самое.

Мальчишка стоял у стены, сопел, переживал, хотел казаться смелым. Всё это было видно обычными глазами. А внутри, там, где кровь Меровичей пыталась найти счёт, было скользко и пусто.

— Не старайся, — сказал Горыня. — Волхвов трудно считать. Мы не княжья кровь. Мы раньше ваших счетов и вашей крови.

Микула гордо выпрямился.

— На нас чужая сила плохо ложится.

— Заметил.

Горыня отпустил оголил мою грудь, посмотрел на знак.

— Глубоко куснула.

— Кто?

— Мера Числогога. Он не добрый, если ты вдруг не понял, чужак.

— Сразу понял. Но одно доброе дело он все же сделал.

Марина. Варя. Кирюша. Живите.

Старик смазал знак густой зелёной мазью. Боль стала холодной и злой.

— Да, он может и такое… Я вижу, ты платил не только болью. Чую чужую смерть. Ты пропустил ее сквозь знак и кровь Меровых приняла тебя. А потом использовал ее. По давнему уговору. И Числобог ответил.

Я медленно поднял на него глаза.

— Он уже умирал.

— Все умирают. Не все становятся платой.

— Я не убивал его.

— Я не обвинял.

— Звучит похоже.

— Потому что ты сам себя винишь. Мне зачем трудиться?

Я хотел отшутиться. Не смог.

Я уже знал, как это — жить на чужой смерти. Сначала говоришь себе: справедливость. Потом: необходимость. Потом просто считаешь, кто следующий.

И вот я лежу в чужом мире, в чужом теле, с чужой душой на совести, а старый волхв, который знает меня меньше суток, тычет пальцем ровно туда, где гниёт.

Неприятный человек. Полезный, наверное. Но неприятный.

Снаружи хрустнула ветка. Микула резко схватил сулицу. Горыня поднял ладонь. Мы замолчали.

Шаги. Не рядом, но близко. Снег скрипел под несколькими ногами. Потом послышался собачий фырк. Тело сразу вспомнило лес, погоню, ледяной ручей. Рука сама потянулась к пустому месту, где должен быть нож.

Не было ножа.

Была боль, шкуры и старик, который сидел у очага так спокойно, будто снаружи ходили не люди Боряты, а сосед за солью.

Голоса приблизились.

— Здесь след крутили, говорю тебе.

— Тут всё зверьём истоптано.

— Собака брала.

— Собака и к моему сапогу брала, когда я салом капнул. Что теперь, меня топить?

— Заткнись.

Микула побледнел. Горыня медленно взял щепоть золы и бросил в огонь. Дым поднялся густой, белёсый. Запах стал сладковатым, сонным.

Снаружи жалобно заскулила собака.

— Не идёт.

— Тащи.

— Сам тащи, если такой умный.

Шаги приблизились ещё. Через щель под шкурой я видел край сапога. Совсем близко. Достаточно, чтобы человек, если наклонится, заметил вход.

Сердце колотилось так громко, что я был уверен: услышат.

Горыня начал тихо постукивать пальцем по полу. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Не песня, не заклинание,