Чужая стезя - Михаил Тут

шуршал ветер в лапах елей. Теперь там, за спиной, стало пусто. Будто кто-то вырезал кусок мира и оставил после себя только холод.

Микула услышал это тоже.

— Не оборачивайся, — прошептал он.

Я, конечно, обернулся. Между стволами ничего не было. И от этого стало хуже.

— Кто он? — спросил я так же тихо.

— Не знаю.

— Но знаешь, что оборачиваться не надо?

— Это на всякий случай. Если нечисть какая – то оборачиваться точно нельзя.

- А если человек с луком в спину целится?

- Тогда можно. Даже нужно. Но узнать кто там точно я пока не могу. Вот дед – мог. И я смогу, но потом.

Через сотню шагов лес испортился окончательно.

Не в смысле стал гуще или опаснее. Нет, с виду всё было обычно: сосны, ели, снег, редкие голые кусты, чёрные пятна корней. Но тропа, которую Микула уверенно выбрал, вдруг исчезла. Просто была — и не стало. Вместо неё впереди лежал плотный ельник, через который даже зверь полез бы только от большой нужды.

Микула остановился.

— Не туда.

— Ошибся? С пути сбился?

Он не ответил. Повернул левее, прошёл шагов десять и замер.

Я увидел старый пень с расщеплённой верхушкой. Мы уже проходили мимо него. Минуту назад. Или две.

— Круг дали, — сказал я.

— Нет.

— Пень тот же.

— Я вижу.

— Значит, круг.

Микула обернулся, и на лице у него было не упрямство. Страх.

— Лес глухой.

— Что значит “глухой”?

— После укрывки так бывает. Дед сильно потянул. Лес закрылся.

— От нас?

— От всех.

Я посмотрел на ельник, на пень, потом туда, где за спиной молчал вырезанный кусок леса.

— И что теперь?

— Просить.

— Тогда проси.

Микула опустился на одно колено, снял рукавицы и приложил ладонь к снегу. Другую к корню. Губы у него зашевелились.

Я услышал не слова. Скорее дыхание. Просьбу, которую не хотели произносить вслух. Не заклинание, не приказ, не торг. Мальчишка не требовал, не угрожал и даже не молился по-настоящему. Он будто стучался в дверь к тому, кто мог не открыть. Имел полное право не открыть.

Потом ветер шевельнул еловую лапу.

Снег ссыпался вниз. За деревом, которое секунду назад казалось частью сплошной стены, открылась узкая щель. Не тропа даже. Намёк на тропу. Тёмный проход между ветвями, где можно было протиснуться боком.

Микула поднялся.

— Туда.

— Ты уверен?

— Нет. Но лес пустил именно туда. Это не то же самое, что “безопасно”. Но выбора нет.

Мы протиснулись в щель.

Ветки скребли по плащу, цеплялись за волосы, били по лицу. Снег сыпался за шиворот. Где-то сбоку треснул сухой сучок, и мы оба одновременно замерли.

Ничего. Только собственное дыхание, слишком громкое в темноте и тишине.

Проход вывел нас на старую звериную тропу. Здесь снег лежал неровно, перемешанный с хвоей и следами мелкого зверья. Хорошая новость: наши следы будут не такими чистыми. Плохая новость: идти приходилось согнувшись, а у меня все еще сильно болел бок.

Я остановился у сосны.

Микула прошёл ещё пару шагов и обернулся.

— Что?

— Ничего.

— Врёшь.

— Нужно перевести дух. Я еще от побоев не оправился. Сейчас пойдем.

Я сделал ещё шаг. Нога попала на скрытый снегом корень, мир качнулся, и я врезался плечом в ствол. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Во рту стало солоно и металлически.

Микула оказался рядом.

— Сядь.

— Некогда.

— Сядь, пока не упал лицом. Потом будет дольше. Сейчас поправим.

Неприятно, когда дети правы.

Я сполз по стволу вниз. Снег холодно ударил через одежду. Дыхание не слушалось. Рёбра ходили коротко, будто внутри грудной клетки стало меньше места. Знак под повязкой пульсировал в такт сердцу. Микула развязал котомку, вытащил маленький мешочек Горыни и сунул мне под нос горсть сухой травы.

— Жуй.

— Её же заваривать надо.

— У тебя котёлок есть?

Я взял траву. Пахла она так, будто старик собрал всё самое горькое и противное, что смог найти. Я засунул траву в рот и тут же пожалел об этом. Горечь ударила в язык, в нёбо, в глаза и, кажется, в память Святослава. Меня передёрнуло.

Через пару минут жар стал глуше. Не ушёл. Просто перестал вгрызаться в кость.

Микула смотрел в сторону.

И тут стало видно, что это не спокойствие. Он держался. Злился, язвил, спорил, потому что иначе пришлось бы думать о поляне, дубе и старике, который остался позади.

— Он жив? — спросил Микула.

Вот и всё. Никаких длинных вступлений. Никакой подготовки. Просто вопрос, который сидел у него в горле всё это время. Я посмотрел туда, откуда мы пришли. Лес закрывал всё. Ни огня, ни дуба, ни серого плаща. Только стволы, снег и вечер, медленно чернеющий между ветками.

— Не знаю.

Микула сжал кулаки.

— Ты даже утешить нормально не можешь?

— Могу.

— Так почему не утешаешь?

— Потому что ты ужу почти взрослый. Тебе нужна правда или жалость?

Он резко отвернулся. Обиделся на почти взрослого скорее всего. Кирилл бы обиделся. Я нарочно переключил его внимание со страха за наставника на обиду на меня. Пусть так. Зато назад прямо сейчас не побежит.

Я прислонил голову к стволу. Кора холодила затылок.

— Горыня не похож на человека, который легко умирает.

— Но серый тоже не похож на того, кто просто шел мимо.

— Он не человек Боряты, — сказал Микула тихо.

— Откуда знаешь?

— Люди Боряты шумят. Смотрят под ноги. Боятся собак, леса, деда, друг друга. Этот не боялся.

— Может, хорошо скрывал.

Микула покачал головой.

— Нет. От него было… тихо.

— Тихо?

— Не как от живого. Не как от мёртвого. Просто тихо. Будто он стоит, а место вокруг него забывает звучать.

Мне стало холоднее, хотя холоднее уже было некуда. Эти их волховские штучки и путанные объяснения – довольно жуткая штука.

Мы поднялись ещё до того, как я по-настоящему отдохнул. Слишком долго сидеть было опасно. Слишком быстро идти — тоже. Пришлось выбрать середину, как всегда выбирают люди, у которых оба варианта плохие.

Микула теперь вел увереннее. Не как хозяин леса — скорее, как тот, кто уже был в этих гостях. Иногда он касался коры, иногда останавливался и слушал, иногда резко менял направление без объяснений. Я не спорил. Для начала достаточно.

Потом он остановился.