Чужая стезя - Михаил Тут

— Я готов еще поспать. Дня три. А то и четыре.

Микула фыркнул.

— Тогда пошли, пока мы оба не передумали.

Горыня вышел проводить нас к дубу. Ночь была тёмная, морозная, с мелким снегом и утро ей под стать. Огонь у корней почти погас. Камень со знаком Рода казался чёрным и влажным.

Старик положил ладонь на голову Микулы. Тот сначала хотел отстраниться, но не стал.

— Иди. Слушай дорогу. Не спорь с лесом. Не верь первому страху и первой радости. Они оба врут. Всегда.

Потом Горыня посмотрел на меня.

— А ты, княжич, не ищи справедливости. Ищи себя.

Микула вдруг обнял старика. Быстро, неловко, почти сердито. Горыня обнял его одной рукой и тут же отпустил, будто ничего не было.

— Всё. Пошёл.

Мы двинулись к краю поляны.

Я шёл медленно, стараясь не показывать, насколько мне плохо. Бок горел. Ноги дрожали. В голове шумело. Но я шёл сам. У самых деревьев я обернулся.

Горыня стоял у дуба — старый, серый, неподвижный. За его спиной тлели последние угли. Полуземлянка уже казалась просто тенью под корнем. Родова укрывка делала своё дело.

— Эй, Горыня.

— Что?

— Если Борята придёт…

— Иди.

— Я не договорил.

— А я услышал.

Он поднял посох и стукнул им по снегу.

— Иди, Всеволод.

Я застыл. Микула резко повернулся ко мне.

— Кто такой Всеволод?

Я не ответил. Не смог. Я не называл старику этого имени. Ни разу. Горыня смотрел спокойно. Слишком спокойно. И внезапно улыбнулся неожиданно белозубым ртом на таком старом лице..

В этот момент за дальним краем поляны хрустнула ветка.

Я бы решил, что это зверь. Или человек Боряты. Но Родова укрывка должна была отводить взгляд. А этот смотрел прямо на нас. Вернее, на Микулу.

Из темноты между соснами вышел серый человек в сером плаще. Лица под капюшоном не было видно, но он не искал следа, не оглядывался и не принюхивался, как люди Боряты. Он просто видел нас, прямо сквозь укрывку.

Горыня сказал тихо:

— Идите. Этот гость пока не по ваши души.

Посох в его руке дрогнул. До этого я думал, что Горыня вообще не умеет бояться.

Глава 4 Тропа без следа

Микула дёрнулся назад.

— Дед!

— Поли, — прохрипел я.

— Он там один!

— Он сам хотел этого! Для этого и отослал тебя!

Он попытался вывернуться. Для худого мальчишки оказался неожиданно злым и костлявым. Локоть едва не попал мне в бок, туда, где под рубахой всё ещё горело и ныло после омута, леса и заботливых рук Горыни. Я стиснул зубы и потащил его дальше.

За спиной снег хрустнул ещё раз. Я не удержался и оглянулся.

Горыня стоял у дуба — старый, серый, неподвижный, будто сам вырос из корней. Посох он держал обеими руками. Перед ним, на дальнем краю поляны, серый человек в сером плаще смотрел прямо в нашу сторону.

Не искал. Не вынюхивал. Не щурился. Смотрел.

Родова укрывка должна была делать поляну неважной. Случайной. Пустой. Но для этого человека она словно была тонкой занавеской, за которой слишком громко дышали двое идиотов.

Снег вокруг серого плаща оставался ровным. Я заметил это на миг — и тут же потерял из виду. Может, показалось. Может, темнота легла криво. Может, он стоял так легко, что не оставлял следа.

Горыня ударил посохом по снегу.

Звука почти не было. Не удар, а глухой толчок, будто где-то глубоко под землёй повернулся тяжёлый камень. Поляна на миг поплыла. Дуб, костёр, землянка, серый человек — всё смазалось, как отражение в воде.

Микула рванулся сильнее.

— Дед!

Я ударил его ладонью по затылку.

— Беги!!!

Он посмотрел на меня так, будто я уже убил старика собственными руками.

Хорошо. Пусть ненавидит. Ненависть бодрит лучше молитвы.

Мы летели между соснами.

Ветви хлестнули по лицу. Снег под ногами был рыхлый, противный, с настом, который то держал, то ломался. Через десять шагов бок прострелило так, что я едва не упал. Через двадцать дыхание стало рваным. Через тридцать ноги Святослава напомнили: тело молодое — не значит целое.

Зато оно бежало.

Это всё ещё казалось чудом. Проклятым, болезненным, пахнущим кровью чудом, но чудом.

Микула бежал рядом, спотыкаясь и сопя. Котомка прыгала у него за спиной. Сулицу он держал поперёк, цепляя ветки и мешая себе идти.

— Опусти наконечник, — сказал я.

— Что?

— Сулицу опусти. Упадешь, напорешься, и я из-за тебя задание твоего деда завалю.

Он зло посмотрел на меня, но наконечник опустил. Уже неплохо. Сзади донёсся треск. Не ветка. Глуше. Микула замер. Я вцепился ему в плечо и вдавил за ствол.

— Тихо.

— Там дед…

Я закрыл ему рот ладонью.

Он попытался укусить. Я слегка врезал ему под дых и у парня перехватило дыхание.

Микула снова задышал мне в ладонь горячо и часто. Глаза у него блестели. Он кивнул не сразу, с ненавистью, но кивнул.

Я убрал руку. Секунду мы слушали.

Лес молчал. Не нормально молчал, как зимой, когда снег съедает мелкие звуки. Нет. Он будто ждал, чем всё закончится у дуба, и не хотел мешать.

Потом где-то позади коротко звякнуло. Будто металл ударил о камень.

Микула зажмурился. Я сжал его плечо.

— Идём.

— Ты его бросил.

— Я тебя увёл.

— Это одно и то же.

— Нет. Бросить — это если бы я ушёл один. Будешь настаивать – покажу как это делается.

Он хотел ответить, но я уже двинулся дальше. Спорить с мальчишкой о нравственности? Не мое. И уж точно не сейчас.

Мы шли быстро, но не бежали. Я заставил себя не ломиться прямо. Прямая дорога — подарок преследователю. След в снегу и так кричал: “Вот они, два умника, один хромает, второй дурак малолетний”.

Пришлось портить этот крик как умел.

Я вёл Микулу по корням, выступающим камням и старому валежнику. Где можно — наступал в тень под елями, где снег тоньше. Где нельзя — путал шаги и уходил в сторону. Микула сначала смотрел с презрением, потом с раздражением, потом молча начал повторять.

— Лес я знаю лучше тебя, — буркнул он.

— Лес — может. Погоню — нет.

Он замолчал.

Минут через десять лес позади нас тоже замолчал.

Не стих — именно замолчал. До этого где-то скрипели ветки, сыпался снег,