Чужая стезя - Михаил Тут

- Чего не делаешь?

- Не понимаю.

- Оно и видно… Хотя… если нож будет не мой, а потом его сразу выбросить… то…

Я протянул ему нож рукоятью вперёд. Лезвие коснулось нитки.

В тот же миг лес за нашими спинами снова замолчал.

Микула застыл.

— Режь, — сказал я.

— Он смотрит. Тот серый.

— Знаю.

— Откуда? Ты же не волхв!

— Потому что очень хочется обернуться.

Микула сжал зубы и перерезал нитку там, где она была максимально спутана.

Красная жилка дёрнулась. Не ожила, не зашипела, не вспыхнула. Просто дёрнулась, как сухожилие под ножом. Нить распалась на две части – спутанный узловатый комок и довольно плотный ровный моточек, раньше будто спрятанный в глубине этой путаницы.

Где-то далеко, или совсем рядом, хрустнула ветка. Я всё-таки обернулся. Между деревьями никого не было. На снегу за нами виднелся один след.

Один.

Без второго. Без дорожки. Без человека. Просто отпечаток босой ступни на мерзлом снегу. Микула увидел его и побледнел снова. Я сел, выдохнул и потянулся за сулицей. Левая рука сжалась плохо. Древко выскользнуло из пальцев и упало в снег. Микула молча поднял его. Проверил трещину у наконечника. Потом подал мне сулицу рукоятью вперёд.

До оврага он бы просто бросил её рядом. Я взял древко правой рукой.

— Спасибо.

Микула кивнул, не глядя на меня.

Я поднялся с трудом. Бок горел. Запястье ныло. Микула прижимал повреждённое плечо к боку, но старался делать вид, что всё нормально.

Я посмотрел на тёмную полосу леса впереди. Туда, где начинались Волчьи Ляды. Старые просеки, топкие места, тропы, из которых иногда выходит не тот, кто водил.

Микула вытер лицо, спрятал аккуратный моток к красной нитки за пазуху и поднял котомку.

— Туда нельзя. Там очень опасно, нужно обойти.

— Значит, нам туда.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— В Лядах дороги путаются. Мы можем не выйти вовсе.

— Значит, нас там точно никто не найдет.

Микула посмотрел на меня уже иначе. Не доверял. Нет. Но прежней ненависти в глазах стало меньше.

— Нитку зачем взял? — спросил я.

Микула коснулся груди, где под одеждой лежал красный моток.

— Деду вернуть. Она уже чистая. Кстати…

Взял мой нож, которым резал узел, немного пошептал на него, разгреб снег и воткнул его в землю. Я заметил, что его лезвие уже сейчас покрывала густая ржавчина.

— Если он жив.

— Если жив.

— А если нет?

Микула посмотрел туда, где в снегу темнел один босой след.

— Тогда тому, кто вязал, покажу. Перед тем как перерезать уже не нитку.

В четырнадцать лет такие слова должны звучать смешно. Но звучали жутко.

Мы пошли прочь от оврага. Я шёл первым, потому что так было правильно. Микула — в трёх шагах сзади, потому что всё ещё злился. Но теперь, когда я сбивался на шаге, он замедлялся тоже. Не помогал. Не предлагал руку. Просто не уходил вперёд и не убегал. Для начала достаточно.

Позади оставался спутанный комок красной нитки и одинокий след босой ноги.

Глава 5 Волчьи Ляды

Я шёл первым.

Правая рука держала сулицу. Левая после оврага еще не совсем отошла. Пальцы сгибались через раз, а мышцы болели.

Микула шёл сзади, прижимая повреждённое плечо к боку и делая вид, что не прижимает.

Красная нитка лежала у него за пазухой. Микула то и дело касался груди, будто проверял не тряпку, а последнюю жилку, связывавшую его с Горыней.

— Это уже Ляды? – спросил я.

— Почти.

— Выглядят как обычный лес.

— Это они любят.

Сосны редели. На их место выходили кривые берёзы, ольха, низкие ели и пни, торчащие из снега, как обломанные зубы. Земля стала неровной: провалы, кочки, старые канавы, шрамы от вырубок. Под снегом местами булькала вода — тихо, вязко, будто земля глотала собственную слюну.

Пахло сыростью, гнилой корой, старым льдом и чем-то прелым.

— Почему Волчьи?

— Волки ходят.

— Никакого креатива, - пробормотал я.

— Не только волки, - продолжил Микула.

— Уже интереснее. А кто?

Микула посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли объяснять человеку, зачем нужно дышать.

— Тут старые просеки. Где пень — там может быть земля. А может быть вода. Где тропа — может быть тропа. А может быть память тропы.

— Память тропы?

— След от дороги, которой уже нет.

— Если по ней пойти?

— Можно выйти не там.

— Где не там?

— Иногда — вообще нигде.

Он сказал это слишком спокойно для мальчишки, который час назад едва не вышел прямо в овраг по чужой нитке.

— Горыня тебя сюда водил?

— Один раз. До края.

— И что сказал?

— Не входить без нужды.

Я вспомнил одинокий босой след на снегу. Боряту. Омут.

— Нужда есть.

Микула промолчал.

Волчьи Ляды не сразу показали зубы. Хуже: они притворялись проходимыми. Тропа шла между пнями почти ровно. Снег лежал мягко. Впереди чернела старая просека. Вот только звериных следов не было. Ни зайца. Ни лисы. Ни птичьих лапок.

Я остановился. Микула тоже.

— Что?

— Следов нет.

Он посмотрел под ноги, дальше на просеку, потом вверх, на голые ветви.

— Лес не глухой.

— Что значит “не глухой”?

Микула слушал не ушами — как-то иначе.

— После укрывки лес нас не слышал. Закрылся. А сейчас слышит.

— И?

— Молчит нарочно… И… тут есть кто-то еще. Нюхом чую.

Я сжал сулицу.

— Серый?

Микула втянул воздух носом и поморщился.

— Нет. От серого тихо. А тут пот. Кожа. Дым. Живые.

Живые. А серый что, не живой выходит?

Я присел, будто поправляю обмотку на сапоге. На самом деле смотрел на снег. Слева у куста корка была продавлена. Кто-то наступил и пытался замести, но подмёрзший край всё равно лопнул. Выше на ветке висела серая шерстяная нитка. Справа пень был слишком чистым: снег смахнули и криво накидали обратно.

— Сколько? — едва слышно спросил Микула.

— Пока трое.

— А всего?

Он пожал плечами.

— Люди Боряты?

— Откуда мне знать? – огрызнулся пацан.

Я поднялся и сделал шаг. Потом второй. Сулицу держал так, будто почти опираюсь на неё. Хотя мне и на самом деле было трудно идти.

Из-за пней слева раздался голос:

— Княжич.

Голос был хриплый, взрослый,