Чужая стезя - Михаил Тут

ледяную корку возле пня раньше меня. Лёд лопнул. Нога пятого скользнула в чёрную воду почти до бедра. Он взвыл. Дубинка ушла в сторону. Я подался вперёд, схватил его за ремень правой рукой и дёрнул на себя. Он рухнул лицом вниз, выбив носом снег и кровь. Шапка слетела, обнажив бритую наголо макушку.

Я ударил локтем в затылок. Второй раз не понадобился.

Рыжий поднимался на одно колено. Лучник уже бежал. Я подхватил нож молодого и метнул в бегущего. Плохо вышло. Правой, на усталости, с больной ногой и расколотым плечом. Нож не вошёл в спину, ударил его рукоятью в плечо и отскочил. Лучник споткнулся, выругался и нырнул между деревьями.

Плохо. Теперь Борята получит не догадки, а точное направление. Вся надежда на Волчьи Ляды и их путанную географию.

Рыжий попытался рубануть снизу. Я пнул его по кисти и наступил на топорище. Ударил древком в висок. Тяжело, со злостью, с разворотом корпуса.

Голова рыжего мотнулась. Изо рта брызнула кровь и что-то белое — осколок зубов. Он ткнулся бородой в грязную кашу и остался лежать.

Тишина вернулась не сразу. Сначала хрипел молодой. Потом кашлял рыжий, выплевывая кровь. Потом в промоине матерился худой со сломанным носом и разбитыми пальцами.

Потом где-то далеко трещали ветки — лучник уходил, ломая кусты и уже не думая ни о засаде, ни о следах, ни о своих. И только после этого Волчьи Ляды снова стали лесом.

Я стоял, согнувшись, и пытался не рухнуть рядом с побежденными.

В бедре жгло. Кровь остывала под штаниной и липла к коже. Плечо после дубинки пульсировало так, будто туда засунули уголь.. Во рту был вкус ржавчины, в глазах двоилось.

Микула сидел рядом с пробитой котомкой. Щека содрана, губа разбита, нос в грязи. Он выглядел как мальчишка, которого вытащили из драки в подворотне пока его ещё не успели убить до конца. Я таких в свое время повидал не мало.

— Цел?

— Котомку пробило.

— А тебя?

— Вроде, нет.

— Тогда переживём. Чего он в тебя то стрелял?

- Я его заморочил. Он думал я – это ты.

Он посмотрел на меня.

— Ты весь в крови.

Я глянул на бедро, на снег под сапогами, на рыжего. Крови хватало. И моей, и чужой.

Микула поднялся, покачнулся, но устоял. Непривычен парень к таким ситуациям, сразу видно.

Я подошёл к молодому, которого ударил по горлу. Он был жив: глаза выпучены, дыхание сиплое, слюна тянется ниткой. Жить будет, если не начнёт геройствовать. Я поставил колено ему на спину.

— Не дёргайся.

Он попытался.

Я чуть надавил.

— Плохо.

Он замер.

Микула увидел моё лицо.

— Что ты делаешь?

— Беру языка.

— Языка?

— Нужно же нам узнать новости. Поспрашиваю. Будет молчать – замолчит навсегда.

Микула побледнел.

Я быстро связал молодому руки его же поясом, забрал нож, дубинку, кошель и маленький сухарный мешок. У рыжего забрал ремень и топорик. Худого из промоины вытаскивать не стал. Он орал, захлёбывался и пытался выбраться сам. Шанс был. Если очень захочет — выберется. Если нет — сам виноват.

Рыжий дышал. Глубоко, с хрипом. Пятый тоже был жив, только лежал тихо, распластавшись, как выброшенная на берег рыба.

Микула смотрел на всё это широко раскрытыми глазами.

— Ты их не добьёшь?

— Пока нет.

— Пока?

— Пока.

Я потащил связанного молодого к плотному снегу у пня. Он попытался упереться ногами. Я наклонился к его уху.

— Сейчас ты будешь тихо дышать и громко отвечать. Перепутаешь порядок — накажу.

Он перестал упираться. Микула стоял рядом, сжимая нож здоровой рукой. Левая, которую я вправил, все еще была слабой.

Молодой закашлялся.

— Имя, - сказал я тихо.

Он молчал. Я подождал.

Улица учит: люди часто боятся не боли, а предвкушения боли. Погранка добавляет: если человек колеблется, не торопи словами. Торопи руками. Я замахнулся кулаком, молодой в страхе зажмурился.

— Имя.

Он сглотнул.

— Лютша.

— Кто вас послал?

— Борята.

— Дальше.

Он не понял или сделал вид, что не понимает. Пришлось объяснить. Я взял его за ушибленную руку, нашёл больное место между костями и сжал.

Лютша завопил. Микула шагнул вперёд.

— Не надо.

Я не посмотрел на него.

— Надо.

— Он же сказал - Борята.

— Он сказал то, что мы и так знаем.

Лютша дышал всё чаще.

— Кто сказал Боряте?

— Не знаю. Аааа! Пусти! Правда не знаю!

Я отпустил. Он выдохнул с облегчением. Зря. Я взял его мизинец и начал отгибать назад.

— Знаешь. Или слышал. Или стоял рядом, когда старшие думали, что ты тупой. Подойдёт всё.

— Я не...

Мизинец хрустнул.

Лютша взвыл. Воздух в горле ещё плохо проходил, но звук получился правильный. После такого, люди вспоминают быстрее.

Микула резко отвернулся.

— Человек с печатью! — выдохнул Лютша. — Был человек с печатью!

Я остановился.

— Какой?

— Не видел! Я просто коней держал! Не надо второй палец! Прошу! Пожалуйста!!!

— Где?

Парень замялся. Хрусь. Теперь у него выгнуты в неправильную сторону уже два пальца.

— В Сновске! Три недели назад. У старого двора! Не надо больше!

Сновск. Хорошо. А где это? И что за двор? Ладно с географией потом разберемся. Три недели… Значит это не спонтанный бунт. К перевороту готовились.

— Что велели?

Лютша молчал. Страх был настоящий, но не передо мной — перед тем, что он скажет вслух.

— Лютша.

Он вздрогнул.

— Если ты сейчас будешь верен тем, кто оставил тебя здесь подыхать, я расстроюсь. У тебя еще много пальцев. Есть глаза. Есть уд. Уши. И в самом конце – язык. А потом мне все равно расскажет кто-то из них, - я мотнул головой на его подельников.

Он заговорил быстро, кусками, будто выплёвывал горячие угли:

— Княжича в омут. Тело не найти. Камень на шею. Если выживет — живым. Лучше живым. До новолуния. Чтобы рода не осталось. Чтобы считать можно было.

— Что считать?

— Дворы... кровь... долги... Я не знаю, клянусь! Так говорили! Я мало что понял! Я мало слышал!

Мера. Долги. Дворы. Кровь.

Может старшего поспрашивать? Он должен знать больше. Я посмотрел на сурове бородатое лицо и понял – не скажет. Такие держатся до последнего. А у меня ни времени ни моральных сил для полноценного полевого допроса.

— Радогост? Мой отец, - пояснил я видя в