Чужая стезя - Михаил Тут

Серошапый забился ногами, снег под ним сразу стал красным. Микула дёрнулся.

— Не смотри! — рявкнул я.

— Он...

— Делай! Ну то!!! Что делаешь!

Микула зажмурился и положил ладони на нитку. Он начал шептать. Слов я не разобрал. Не заклинание. Не молитва. Скорее спор ребёнка с закрытой дверью.

Рыжий зарезал волка, который держал худого. Он навалился на зверя всем весом, давил, резал и хрипел, пока волк не перестал рваться.

Худой отполз, оставляя тёмную полосу.

— Встать можешь? — спросил я.

— Пошёл ты...

— Значит, можешь.

Он встал.

Волки ударили второй раз. Теперь сразу пятеро. Вот тут бой кончился и началась работа мясника. Не было красивых движений. Только зубы, снег, пар, кровь и чужие тела, которые лезут к твоему горлу. Я рубил топориком по мордам и лапам. Не убить — остановить. Не остановить — хотя бы сбить прыжок. Один волк схватил меня за рукав и рванул; ткань пошла, кожа под ней тоже. Я ударил его лбом в нос, почувствовал, как что-то хрустнуло — у него или у меня, не понял.

Рыжий стоял рядом, матерился сквозь кровь и резал всё, что подходило близко. Он держался лучше, чем должен был. Злой был. Злость иногда заменяет суставы. Но ненадолго. В каждый рукав вцепилось по три зверя, еще один прыгнул сзади, заваливая бородача в снег.

Худой упал третьим.

Волк прыгнул ему на грудь. Худой успел всадить сулицу зверю в бок, но второй волк взял его за лицо. Крик оборвался сразу. Даже хорошо. Некоторым смертям крик только мешает.

Лютша ударил камнем волка по лапе.

Бесполезно.

Но храбро.

Зверь повернул к нему морду. Я метнул топорик.

Плохо. С усталости, одной рукой, через плечо рыжего. Но попал обухом в бок волчьей головы. Волк пошатнулся, и Лютша отполз к Микуле, бормоча что-то похожее на молитву, хотя до этого я не замечал в нём набожности.

Микула шептал громче. Красная нитка под его ладонями лежала на снегу. Снег вокруг неё таял тёмной кашей. Мальчишка дрожал всем телом, но ладоней не убирал.

Волки начали выть. Не по одному. Вместе. Один длинный вой через двадцать глоток. Микула согнулся, будто звук ударил его под рёбра.

— Не ваши, — прошептал он.

Я едва услышал.

— Не ваши...

Вожак поднял голову. В его глазах не было злости. Там было чужое внимание. Кто-то смотрел через зверя. На Микулу. На нитку.

На нас всех, стоящих в крови.

Серошапый уже не двигался. Худой тоже. Лютша плакал у пня и всё равно держал камень. Рыжий хрипел рядом, нож в его руке ходил всё медленнее.

И тут знак меры на моей груди дрогнул. Серошапый умер рядом. Худой умер рядом. Два волка умерли рядом, хотя их смерти Числобогу были почти не интересны. Смерть была вокруг. Не воспоминанием, не возможностью. Она парила в воздухе тёплой кровью, хрипом, последним дёрганьем лап.

И знак пил. Не спрашивал. Не просил. Просто пил. Мир изменился.

Волк прыгнул на меня — и вдруг его полет стал медленнее.

Нет не он замедлился, а я ускорился. Между его движением и моим ответом появилась лишняя доля. Маленькая. Почти смешная. Но в драке это возможность выжить.

Я ушёл под прыжок и ударил ножом в брюхо. Волк пролетел мимо, распахнув себя о лезвие. Рыжий приподнялся и прохрипел:

— Что это было?

— Не знаю.

Я врал. Я знал. Смерть рядом стала платой. Как мне там говорили? По древне нему договору? Или уговору? А, да пофиг!

Ещё один волк бросился на Лютшу. Я успел. Просто успел. В обычном режиме — не успел бы. В этом — легко. Шаг, разворот, нож в шею, толчок плечом. Зверь рухнул на бок.

Лютша смотрел на меня снизу вверх.

Теперь он боялся уже не волков. Правильно. Я тоже начинал себя бояться.

Микула закричал:

— Не трогайте их!

— Кого?! — рявкнул рыжий.

— Волков!

— Да пошёл ты! - Рыжий ударил ножом очередного зверя в морду.

Микула зажмурился сильнее.

— Не ваши! — крикнул он. — Не по крови! Не по кости! Не по зову! Отпустите!

Вой дрогнул.

Один волк остановился посреди прыжка. Не красиво, а почти комично. Просто его тело вдруг забыло, что должно делать. Лапы пошли не туда. Он рухнул в снег, закувыркался, вскочил, мотнул головой и заскулил. Другой волк отступил. Третий развернулся к вожаку и оскалился. Вожак зарычал.

И в этом рыке я услышал не зверя. Человеческую злость. Далеко, за лесом, кто-то чужой тянул поводок. Микула тянул обратно, но мальчишка был слабее. Но чужие были далеко, а волки здесь.

— Ещё чуть-чуть, — прошептал Микула.

Его качало. Кровь брызнула из носа и закапала на нитку. Его плечи дрожали. Ладони, кажется, примерзали к снегу.

— Ещё чуть-чуть.

На ногах из людей Боряты остался только рыжий. Лютша был жив, но не боец. Серошапый мёртв. Худой мёртв. Рыжий хрипел.

Рыжий встретил очередного зверя ножом, но сил уже не было. Волк вцепился ему в плечо, повалил. Я шагнул, ударил ножом в пасть, провернул. Зверь дёрнулся и отпустил. Рыжий поднялся. Как — не знаю. Колено не держало. Руки разорвано. Лицо серое, половина скальпа содрана. Но поднялся.

— Сука, — сказал он волку.

Вожак коротко завыл. Как приказ. И стая дрогнула. Волки отступили на шаг. Потом ещё. Не все. Несколько раненых ещё кружили, рычали, не понимая, куда делась рука, которая держала их волю.

Микула поднял голову. Глаза у него были почти пустые.

— Сейчас уйдут, — сказал он. — Не бейте. Они уйдут.

Рыжий за моей спиной сделал вдох.

Будто кто-то резко потянул его за невидимый ошейник. Я услышал это раньше, чем понял. В драке учишься слышать вдох перед ударом. На улице. На границе. В подъезде. В лесу. Разницы мало.

Рыжий бросился не на волка. На меня.

Руки у него были широкие, тяжёлые. Он ударил сзади, обхватил мою шею и дёрнул. Профессионально. Шею ломать он умел. Перед глазами вспыхнул снег. Воздух исчез.

— После, значит, — прохрипел я.

Он не ответил. Только давил. Пальцы впились под челюсть, локоть встал на затылок. Ещё рывок — и моё новое тело останется в Волчьих Лядах, а Всеволод Георгиевич Туманов отправится выяснять, умеет ли Числобог возвращать дураков дважды.

Правая рука с ножом была зажата. Левая не слушалась. Ноги скользили.

Рыжий был почти мёртв, но почти — мерзкое слово.