Чужая стезя - Михаил Тут

Один раз увидели мальчишку лет тринадцати с охапкой хвороста. На шее у него была верёвка. Не толстая. Даже не привязанная ни к чему.

Просто верёвка. Чтобы помнил.

Микула сжал зубы.

Я положил ему руку на плечо.

— Нет.

Он не посмотрел на меня.

— Его держат.

— Нас тоже держат. Просто поводки разные.

Он скинул мою руку.

Но не пошёл.

Костров мы не жгли. Дым у реки видно далеко. А артельщики были людьми практичными: если дым есть, значит, у дыма кто-то греется. Если кто-то греется, значит, у него есть руки, спина и, возможно, вещи.

Мы ели сухари, вяленое мясо и запивали водой.

На третий день лук стал почти другом. Короткий, кривой, с подмокшей тетивой. Стрел мало, перья обтрепались. Стрелять толком не умел никто. Но голод хороший учитель.

Первую стрелу я пустил в кусты. Заяц, ради которого всё затевалось, даже не испугался правильно. Просто лениво отклонился в сторону и убежал.

Микула проводил его взглядом.

— Ты хотел попасть?

— Нет. Предупредить остальных зайцев, чтоб не лезли.

Он хотел усмехнуться, но не смог. Второй раз получилось. Не красиво, не как в ино. Стрела вошла неглубоко, зверёк долго бился и верещал почти как обиженный ребенок. Я добил ножом.

Микула отвернулся.

— После Ратши всё выглядит иначе? — спросил я.

Он молчал.

Я снял шкурку кое-как, испачкался по локти и отдал ему кусок.

— Есть хочешь?

Он кивнул.

— Тогда не делай вид, что жареное мясо никогда не было сырым.

— Я молчу, потому что, если начну говорить, меня вырвет.

— Тоже дело.

Ели, отрезая сырую зайчатину очень маленькими кусочкам. Здесь главное – не пытаться жевать. Можно запивать каждый кусочек, чтобы легче шел. Как таблетку. Тогда не так противно. Но все равно много не съели. Просто утолили остры голод и все.

Оставшееся мясо подкоптили позже, когда ушли от артельных следов ещё на день и нашли низину под обрывом. Огонь был маленький, злой и почти без дыма. Грел плохо. Зато напоминал, что мы ещё люди, а не два зверя в промерзшем лесу.

К вечеру четвёртого дня река стала шире.

И мир — человеческим.

Сначала пошли покосы под снегом. Потом старые копны. Потом рыбацкие жерди у воды. Прорубь, затянутая тонкой коркой. Длинный причал для лодок с привязанными долбленками, еще не вытянутыми на берег до весны. Следы саней. Навоз у дороги. Плетни. Поля, уходящие под белую ровность.

Деревня была рядом.

А значит, рядом были хлеб, соль, крыша. И люди. Последнее было и хорошо и плохо сразу.

Первую чёрную ленту мы нашли на иве у дороги. Она висела тихо, примерзшая концом к коре. Ниже, на той же иве, был вырезан светлый знак — круг с лучами, выкрашенный белой глиной.

Микула остановился.

— Белобожий знак, — сказал он. — А над ним чернобожья лента. Так не ставят.

— Может, местные любят равновесие.

— Это как утром молиться солнцу, а ночью платить тому, кто его гасит.

— Может, они хитрые.

— Нет. Они больные. Нельзя сразу обоим.

Дальше знаков стало больше. На жерди у проруби — белая птица, вырезанная почти детской рукой. На обратной стороне той же жерди — обожжённая щель, похожая на рот с зубами. У плетня — светлые нитки и чёрные узлы. Над воротами первой избы — белый круг, а под порогом, если присмотреться, вмёрзшая в лёд чёрная куриная лапа, опутанная волосами.

— Уходим? — спросил Микула.

Я посмотрел на дым над избами, следы скота, крыши и собственные потрескавшиеся руки.

— Сначала посмотрим.

Деревня встретила нас не вилами, а хлебом и солью.Буквально.

К нам вышли трое мужиков и старуха в тёплом платке. Старуха несла кусок ткани на котором лежал пусть и не каравай, но вполне себе хлеб. Ржаной и безумно вкусный на вид и запах. Мужики держали топоры не как оружие — как люди, которые шли работать и прихватили привычное. Старуха оглядела нас с ног до головы, задержалась взглядом на Микуле.

— Из лесу?

— Из лесу вестимо, - сказал я. Но цитаты ожидаемо никто не узнал.

— Раненые.

— Немного.

— Голодные?

— Ещё как.

Мужики переглянулись.

Один, бородатый, с добрым широким лицом, сказал:

— Заходите. У нас путника не гонят. Особенно зимой.

Слишком правильно сказал. Но желудок поверил раньше головы.

Нас завели в избу. Тёплую. С запахом каши, дыма, кислого молока, овчины и людей, которые не бегут несколько суток от волков, мертвецов, Моровичей и собственной души.

Я едва не упал у порога от нахлынувшего счастья и облегчения. Старуха цокнула языком.

— В баню сначала.

— Мы не против еды до бани.

— В баню.

Баня уже была истоплена. Это я отметил. Микула тоже. Странно. Повезло, они кого-то ждали, или у них всегда так?

Нас отмывали почти как покойников. Старуха командовала через дверь, двое парней приносили воду, чистую одежду и какие-то мази. Старую одежду забрали сразу.

— Высушим, — сказал бородатый.

— Вернёте?

— А куда она вам такая? Новую дадим. Простую, но крепкую.

Одежда и правда была крепкая. Серая, простая, сухая. На внутреннем шве моего кафтана я нашёл чёрную нитку. Одну. Тонкую. Я выдернул её и бросил в щель между досками. После клубка Микулы у меня к ниткам настороженное отношение.

— У меня тоже, — сказал Микула.

— Выдерни.

— Уже. Сразу. Не думал, что и у тебя есть, а то бы сказал.

В избе нас кормили кашей, рыбой, хлебом и кислым молоком. Сами хозяева почти не ели. Сидели рядом, улыбались, спрашивали, откуда мы, куда идём, не видели ли волков.

Дети смотрели из-за печи. Молча и серьезно. Ни один не засмеялся, и никто не шалил.

На вопрос о чёрных лентах и белых знаках бородатый ответил:

— Так у нас положено.

— Кем?

— Старшими.

— А старшим то положил?

Он улыбнулся шире.

— Боги.

Микула кашлянул и уткнулся в миску.

Больше я не спрашивал. Нас уложили в боковой клети. Дали шкуры, тёплую лавку, кувшин воды. Изба дышала теплом. Тело провалилось в него, как в болото. Я думал, что не усну. Уснул сразу.

Проснулся от того, что знак меры слушал. Не болел. Не жёг. Именно слушал. Где-то рядом смерть ставили на счёт. Он это чувствовал и хотел урвать свой кусок.

Я открыл глаза. В клети было темно. У печи не скрипели половицы.