Чужая стезя - Михаил Тут

И швырнул её в костёр. Вот это точно была тупая идея.

Пламя вспыхнуло зелёным, а крестьяне побежали ко мне с перекошенными лицами и сжатыми кулаками. Я развернулся и рванул между сараями. За спиной ревели. Хорошо. Качественно я их разозлил, теперь бы ноги унести. Бегите за мной, родимые.

Я нёсся через огороды, цеплял ногами плетни, падал, вскакивал, снова бежал. Один раз кол просвистел совсем рядом с ухом. Второй раз серп зацепил рукав. Я бросил горсть снега в лицо ближайшему мужику и свернул к баням.

Один из парней догнал меня у банного сруба. Молодой, быстрый, с вилами. Он ударил прямо и тупо, как копейщик-новичок. Я ушёл боком, ухватил древко, ударил его лбом в переносицу и толкнул в снег. Не добивал. Не из милосердия. Времени не было.

Сзади уже бежали ещё трое.

Силы внутри метки шевельнулись. Можно было взять долю. Ускориться. Но пока все шло и так не совсем плохо.

Уже у сараев я оглянулся и увидел: у костра что-то мелькнуло. Молот поднялся, но не в руках волхва. Низко и неловко. По-мальчишески. Потом костер закрыли бегущие.

За деревней начиналась тропа к реке. Я ушёл не сразу туда, а дал круг через хлевы, чтобы толпа не поняла, где встреча и дать время Микуле. Пару раз крикнул ещё что-то про Чернобога, Белобога и их противоестественные личные отношения. Слова вышли грязные, но действенные. Один мужик так разозлился, что врезался плечом в сарайный угол.

Когда я наконец скатился к берегу, лёгкие горели, бедро почти не держало, а в боку кололо так, будто там поселился маленький злой кузнец.

Лодки стояли у воды.

Три долблёнки и две широкие рыбацкие привязаны к кольям. У берега тонкий пока лёд, дальше тёмная вода.

Микулы и грека не было. По плану, они уже должны были отвязать лодку и разбить вокруг нее лед. За спиной приближались голоса.

— Микула, — прошипел я.

Никого.

Я перерезал первую верёвку. Потом вторую. Выбрал широкую лодку — не быструю, зато не перевернётся от первого чиха. Оттолкнул нос, ломая тонкий слой льда. Я уже думал, что придется уходить самому, и как потом выручать Микулу. И будет ли кого выручать. Может озверевшие деревенские прибьют его сразу, на месте.

Треск. Шаги. Микула выскочил из темноты, таща за собой связанного грека. Тот двигался плохо, но сам. За Микулой по снегу волочился молот.

Микула не нёс его — тянул за рукоять, оставляя кривую борозду. Лицо у мальчишки было такое, будто он сейчас бросит и молот, и грека, и весь этот мир.

Но не бросил.

— Быстрее! — рявкнул я.

— Сам знаю!

Грек споткнулся у самой воды. Я схватил его за ворот и швырнул в лодку. Микула прыгнул следом. Молот бросил на дно, лодка жалобно качнулась.

— Зачем молот?!

— Потом! Он не простой!

Я оттолкнулся багром. Лёд у берега треснул. Лодка скребанула днищем, дёрнулась и вышла на тёмную воду.

Течение сразу подхватило нас.

Вниз.

Туда, откуда мы несколько дней уходили пешком. К артели и плотам. К людям с баграми, которым я совершенно не хотел попадаться.

Первые деревенские вылетели к берегу через несколько вдохов. Бородатый хозяин, раньше такой добрый и вежливый, заорал:

— Назад! Назад, псы!

Я помахал ему рукой и широко улыбнулся.

В деревне ударили железом по железу. Раз. Второй. Через пару секунд - третий. Вероятно, условные сигналы.

На берегу вспыхнули новые огни. Послышался плеск весел.

— Они пойдут за нами, — сказал Микула.

— Да.

— Их много.

— Я заметил. И что? Если бы было мало, ты бы всех убил?

Грек на дне лодки закашлялся. Руки у него всё ещё были связаны. Я перерезал верёвки. Он сел, поморщился, коснулся креста на груди и сказал на ломаном, но понятном русском:

— Леонтий.

— Это имя или кашель?

Он посмотрел на меня одним заплывшим глазом.

— Имя.

— Грек?

— Ромей.

— Мне сейчас не до географии.

— Спасибо. Я думал уже все. Призывает Господь к престолу милостью своей.

Я усмехнулся. Избитый, связанный, почти принесённый в жертву, а всё туда же. Одно слово – миссионер.

— За что тебя?

— За проповедь.

— Удачная была?

— Судя по молоту — как раз в тему.

Микула сидел напротив, тяжело дышал. На щеке у него была кровь. Не его, кажется. Руки тряслись.

— Волхв? — спросил я.

— Жив, — сказал Микула.

— Жаль.

Леонтий хмыкнул.

— Твой мальчик ударил его молотом.

— Не мой мальчик.

— А чей?

— Свой собственный. Нам просто по пути.

Микула тихо сказал:

— Он почти разбил мне голову. Я резал верёвки, а он услышал. Молотом ударил в землю рядом. Если бы не он...

Парень кивнул на Леонтия.

Грек пожал плечом и тут же поморщился.

— Руки связаны были, не ноги. Я упал ему под колени. Мальчик ударил.

— И не добил?

Микула сжал кулаки.

— Я уже поднял молот. Он лежал. Голова рядом. Ударить было легко.

— И?

— Рука не пошла.

Леонтий покачал головой.

— Рука пошла. Ты сам ее остановил. Своим желанием. Я вижу в тебе искру Господню.

Микула отвернулся.

— Я уже убивал недавно.

— И что? — спросил Леонтий. – Главное, тебе это претит. А при крещении все старые грехи будут смыты.

— Хватит, - сказал я резко. Еще здесь мне этого опиума для народа не хватало. Насмотрелся и наслушался на попов еще в своем мире. Еще в детстве, когда мама… впрочем, сейчас не важно.

Грек хотел ответить, но промолчал. Умный. Или просто сил не было спорить.

За нами на воду выходили лодки. Одна. Вторая. Пятая. Потом я перестал считать. И откуда столько? У причала было меньше.

— Что у них за деревня? — спросил я, гребя коротко, чтобы не задеть льдину.

Леонтий сплюнул кровь за борт.

— Днём кланяются светлому бесу. Ночью — тёмному.

Микула вскинул голову.

— Белобог не бес.

— Бес, - Леонтий коснулся креста. — Для меня всякий бог, который принимает кровь связанного человека, не Бог, а бес.

Микула замолчал. Не согласился, но замолчал.

— Они правда верят в обоих? — спросил я.

— Они верят в плату. Белое лицо даёт урожай, детей, солнце, добрый день. Чёрное берёт то, что задолжали за все это.

Лодка ударилась о льдину. Я оттолкнул багром. Течение потянуло