Чужая стезя - Михаил Тут

Под утро Микула стал горячим так, будто внутри него растопили печь.

Он уже не был тем мальчишкой, который спорил со мной в Лядах, шипел про чужих богов и пытался держать молот, будто взрослый. На шкурах лежало мокрое, лёгкое тело, слишком быстро сгорающее изнутри. Я поймал себя на мысли, что считаю его дыхание и думаю, слизнет ли его смерть моя метка?

Раз. Два. Пауза. Раз, два. Снова пауза. Слишком длинная. Лоб его пылал. Губы потрескались. Дыхание стало мелким, рваным. Он давно не ругался, не спорил сам с собой и не звал деда.

Леонтий потрогал его шею, потом веки. Грустно покачал головой.

— До вечера доживет? – спросил я.

Он не ответил.

Я поднялся. Ноги держали плохо.

— Пойдём.

— Куда? — спросил Леонтий.

Он не спорил. В этом вопросе не было ни веры, ни недоверия. Только усталый человек, который хочет знать, в какую сторону тащить чужое, умирающее тело.

— Туда, где он не умрёт.

— Ты знаешь такое место?

— Нет. Но он говорил, что что-то чувствует.

— Тогда это называется “куда глаза глядят”.

— Сидя здесь мы ничего не высидим.

Мы не успели сделать и десяти шагов. Случилось странное. Из леса пахнуло хлебом. Свежим, тёплым и вкусным. Так просто не может пахнуть в глухом ноябрьском лесу, если это не обонятельная галюцинация.

Потом из-за елей вышла женщина.

С первого взгляда очень старая. Но нет. Сначала показалось — старуха: седые волосы, тонкие руки, сгорбленная спина. Потом она подняла лицо, и глаза оказались слишком живыми. Весёлыми почти. На ней был чистый передник. В руках — корзинка. С пирожками, что ли? Заблудившаяся сто лет назад Красная Шапочка? От неё пахло хлебом, травами и чем-то сладковато-гнилым, как от яблока, которое снаружи ещё румяное, а внутри уже потемнело.

Она посмотрела на Микулу и улыбнулась. Как хозяйка, которая наконец нашла в снегу потерявшегося телёнка.

— Ой, какой горяченький.

Я вытянул нож.

— Не трогай.

Она даже не взглянула на лезвие.

— Да куда ж его не трогать? Он уже одной ногой у меня в сенях стоит.

Леонтий тихо перекрестился. Женщина повернула к нему голову.

— А этот чужим словом пахнет. Кисло. Чужой верой. Чужой силой.

— А ты гнилью, — сказал Леонтий.

Она рассмеялась. Смех был звонкий. Девичий.

Я шагнул ближе.

— Кто ты?

— А какая тебе разница? Я могу ему помочь, - женщина кивнула на Микулу. – И тебе. И даже этому, кислому.

Микула на моих руках застонал. Женщина перестала смеяться. Подошла на шаг.

Теперь я увидел: за её спиной тянулась тропинка. Чистая. Сухая. Без единого следа. Снег по краям лежал ровно, будто его вымели веником. Из-за елей поднимался дымок. Тонкий и прямой, как нитка.

Леонтий тоже увидел все это. Странно. Еще минуту назад ни тропинки ни дыма не было. Задолбала эта мистика.

— Тут кто-то живёт?

Микула открыл мутные глаза.

— Нет...

Слово вышло почти без звука.

— Но дым есть, — сказал Леонтий.

- Как ты нас нашла? – спросил я. – Или просто гуляла?

- По запаху, - усмехнулась женщина. – Его агония на половину леса разит. Мудрено было не найти.

Микула попытался что-то сказать, но закашлялся и обмяк. Женщина протянула руку. Не к нему, а ко мне, ладонью вверх Пальцы были старческие, но ухоженные, красивые и чистые.

— Идёмте, — сказала она. — Пока он ещё ваш.

Глава 9 Хозяйкин хлеб

Женщина терпеливо ждала. Не торопила. Не уговаривала. Просто стояла среди зимнего леса с корзинкой в руке и улыбалась так, будто мы уже давно опоздали к обеду.

Леонтий тихо сказал:

— Не нравится мне это.

— Мне тоже.

— Но пойдёшь.

— А у тебя есть другая тёплая изба на примете? Здесь парень точно загнется.

Он промолчал и мы пошли. Микулу практически несли взяв под плечи. Его ноги волочились по снегу, он даже не пытался их переставлять.

Тропинка за женщиной была чистой, удобной и ровной. Такие дороги как правило и ведут к большим неприятностям. Но идти по ней было приятно, не то что по зимнему лесу, перебираясь через поваленные стволы и продираясь сквозь колючие заледеневшие кусты.

Женщина шла впереди е оглядываясь. Знала, что мы не свернём.

Изба показалась между елями сразу. Будто ждала, когда мы моргнём.

Маленькая. Низкая. С крышей без снега. Из трубы поднимался дым — тонко, ровно, прямо вверх, как на картинке У порога лежал чистый половик. Поленница сложена так ровно, что хотелось пнуть её просто из принципа. На окнах висели связки трав, сухие, аккуратные, без пыли. Все уютно до дрожи.

Женщина толкнула дверь плечом.

— Заходите. Гостями будете.

Внутри было тепло. Так тепло, что мгновенно захотелось спать.

Пахло хлебом, печью, травами, мёдом и ещё чем-то сладковатым. Возможно, медом, возможно чем-то, чего не было в моем мире, потому я и не смог определить.

Изба была чистая. Ни пыли. Ни паутины. Ни копоти на балках. Пол вымыт. Лавки выскоблены. Посуда блестит. На столе хлеб под белоснежным полотенцем. Вода в глиняном кувшине прозрачная, будто дистилированная.

— Клади мальчонку сюда, — сказала хозяйка, показывая на лавку у печи.

— Сначала скажи, что сделаешь.

Она посмотрела на меня с укором.

— Спасу. Ты же за этим пришёл.

— Я пришёл, потому что он умирает.

— Вот именно.

— Цена?

Женщина улыбнулась.

— Всему есть цена, тебе ли не знать, меровский.

Я замер. Леонтий тоже, хотя и не понял, по нему было видно.

— Откуда ты знаешь?

— Ты в мою избу вошёл, моим воздухом дышишь, мальчонку хворого в руках несёшь, а всё думаешь, что тайны при тебе остались? Глупый, наивный мальчик.

Микула захрипел. Спорить стало некогда.Я положил его на лавку.

Хозяйка сразу изменилась. Она перестала быть смешливой старухой с корзинкой и стала руками. Быстрыми, сухими, точными. Разрезала мокрую одежду, растёрла грудь какой-то вонючей, но не противной мазью, сунула мне в руки горячий камень, чтобы держал у ног. Леонтию велела подать воду. Тот хотел отказаться, но она цыкнула так, что он подчинился раньше, чем вспомнил про гордость.

— Рот открой, — сказала она Микуле.

Он не открыл. Она щёлкнула пальцами у его губ. Микула открыл. Ведьма влила ему в рот тёмный отвар. Я схватил