Чужая стезя - Михаил Тут

На столе уже стояла еда. Я не видел, когда она успела.

Белый хлеб под полотенцем. Густая каша с маслом. Рыба, запечённая с луком. Горшок с тушеным мясом. Солёные огурцы. Мёд в маленькой чашке. Кружки с горячим взваром. Всё выглядело так красиво, что желудок предал меня грохотом прямо сразу.

Микула сел к столу сам. Его слегка покачивало от усталости, но выглядел он вполне себе здоровым.

— Не ешь, — сказал Леонтий.

Хозяйка вздохнула.

— Вот что за люди эти попы. К ним с добром, они с недоверием… Не хочешь – не ешь, а другим не мешай.

Я взял кусок хлеба. Понюхал. Хлеб пах детством, печью и воскресным утром, которого у меня никогда толком не было. А вот у Святослава были.

— Что в нём?

— Мука, вода, соль, печь и мои руки.

— А кроме?

— Твой голод. Голод вообще лучшая приправа к любой пище.

Леонтий смотрел на меня. Микула тоже.

Я отломил маленький кусок и положил на язык. Вкус был прекрасный. Тёплый, плотный, живой. Хлеб будто сам знал, как его надо жевать. За ним пошла каша. Потом рыба. Потом взвар. Я ел и понимал, что должен остановиться. Но тело, вымотанное лесом, рекой, откатами и болью, голосовало против.

Микула ел медленно. Леонтий держался дольше всех. Потом его рука сама потянулась к кружке. Он перехватил её другой рукой, будто поймал вора. Хозяйка улыбнулась.

— Видишь? Тело умнее гордости.

— Тело слабее, — сказал Леонтий.

— Ну, ты еще о душе тут порассуждай, да о плоти и крови вашего бога. Наслышана уже.

Он долго смотрел на взвар. Потом сделал один маленький глоток. Потом еще один.

Хозяйка ходила между нами. Не садилась. То поправит Микуле ворот. То коснётся моего плеча. То проведёт пальцами над кружкой Леонтия. Каждый раз что-то выхватывала из воздуха — маленькое, мутное, почти невидимое — и отправляла в рот. После каждого её движения становилось все теплее и уютнее.

Я видел, как Микула перестаёт дрожать. Как Леонтий впервые за два дня не морщится при вдохе. Как мои руки уже не трясутся. И видел, как хозяйка хорошеет. Морщины уходили. Спина распрямлялась, глаза блестят ярче, а на щеках проступал румянец.

Она кормила нас. И ела то, что еда делала с нами. Я понял это не сразу. Сначала вкус мяса стал чуть странным. Слишком мягким. Потом в каше мелькнула кислинка. Потом рыба на миг пахнула тиной и старым прогорклым жиром.

Я моргнул. На столе всё опять было прекрасно.

Хозяйка стояла за моей спиной и держала пальцы у моего виска.

— Не моргай часто, — сказала она. — Глаза уставшие, могут и обмануть.

Она выщипнула что-то у меня из-за уха.

В животе перестало мутить. Вот теперь стало ясно. Она не очищала пищу. Она очищала нас после каждого куска.

Навела морок, кормила какой-то дрянью и тут же съедала тошноту, спазмы, жар, гниль — всё, что эта дрянь будила в теле. Не потому что хотела накормить. Потому что это был удобный способ готовить себе корм прямо внутри нас. Леонтий был прав, не стоило здесь есть. А может и приходить сюда вовсе. Правда, тогда бы Микула скорее всего уже умер.

Леонтий поставил кружку. Очень медленно. Он тоже заметил странное.

— Что мы едим?

Хозяйка улыбнулась.

— То, что пришлось бы выбросить, если бы я была плохой хозяйкой. Но хорошая хозяйка всему пользу сыщет.

Микула побледнел и отодвинул миску. Хозяйка мягко положила ладонь ему на плечо.

— Не капризничай. Я всё плохое забираю.

— А если перестанешь? — спросил я.

Она хищно улыбнулась.

— Тогда плохо вам придется. Скорее всего не помрете. Но до ветру будете бегать часто и долго.

Тишина стала липкой. Мы сидели и осознавали, что теперь полностью в ее власти. Отравила таки, карга старая. Хотя, не такая и старая. Годов сорока тетка, вряд ли больше.

Вот тогда она сняла с полки маленький холщовый мешочек. Завязанный чёрной ниткой. Положила на стол перед нами — между хлебом, кашей и мясом, которое теперь виделось уже не мясом, а серым мокрым куском гнилой дряни.

— Ну вот. Теперь о расчёте.

Я посмотрел на мешочек.

— Отнесёте это в ближайшую деревню. Там колодец у середины. Старый, с журавлём. Всыплете ночью. Не всё — половину. Остальное в корыто скоту. Люди пить будут, скот пить будет, болезнь пойдёт мягкая, ровная, вкусная. Не сразу. Сначала знобить начнёт, потом жар, потом живот. Я приду, когда она расползется по округе. И всех спасу. Ну из тех, кто доживет, конечно.

Леонтий медленно перекрестился.

— Ты хочешь, чтобы мы отравили деревню.

— Не отравили. Посеяли мое жито.

— Мор.

— Для меня это урожай.

Она постучала пальцем по мешочку.

— Вы же не думали, что я задаром вас вычищу? Мальчонку из жара вытащила, ваши раны слизала, кормом поделилась, дурноту от стола прибрала. Долг за вами, рябяточки.

— Нет, — сказал Микула.

Я посмотрел на него. Он сидел слабый, бледный, но живой.

— Не будем, — сказал он.

Хозяйка повернулась к нему.

— Это я не у тебя спрашиваю, корешок.

— А я отвечаю за всех.

— Лежал у моей печи. Ел за моим столом. Дышал моим жаром.

— Но твоим не стал. И никто из нас не твой.

Она перестала улыбаться. В избе стало холоднее.

— Вы плохие гости, — сказала хозяйка. — Пришли умирая. Я смерть отогнала. Болезнь съела. Кости согрела. А вы нос воротите, будто я вам тухлятину на стол кинула.

Леонтий посмотрел на мясо лежащее на столе, в нем что-то копошилось и булькало. Потом на неё.

— Так и было.

— А плохо вам стало?

— Ты забирала последствия.

— Забирала. Работа такая.

— Ты просишь убить людей.

— Я прошу накормить меня.

— Людьми.

— Болезнью. Люди — посуда. Они мне не интересны. Пусть живут, пусть сдохнут… Мне все равно. Хотя, живые все-же лучше. Они еще раз заболеть могут, а мертвые уже нет, хи-хи

Я взял мешочек со стола и резко швырнул в огонь. Он не долетел. Хозяйка поймала его на лету. Рука у неё вытянулась слишком далеко. На пол-избы. Кости под кожей щёлкнули снова укорачиваясь.

— Невежливо, — сказала она.

А потом чистая изба начала изменяться. Сначала хлеб на столе пошёл серыми пятнами. Потом