Чужая стезя - Михаил Тут

— Когда?

— Не знаю.

Я сжал зубы. Плохо. Не потому что он не знал. А потому что теперь не знал я. Микула вспыхнул.

— Я не волхв ещё!

Я посмотрел на Леонтия.

Он стоял в двух шагах от места, где сгорело его тело, и постепенно бледнел. Не лицом — всем собой. День поднимался, серый зимний свет просачивался сквозь ветви, и Леонтий становился прозрачнее.

— Ты исчезаешь.

— Не по своей воле.

Он попробовал отойти от избы.

Сделал шаг. Второй. Третий.

На четвёртом его словно дёрнуло за грудь. Он пошатнулся, хотя ногами снег не трогал.

— Неприятно, — сказал он.

— Больно?

— Нет. Хуже. Будто меня тянут на поводке.

Микула поднял голову.

— Место держит. Где умер, там и держит.

— Спасибо, — сказал Леонтий. — Я всё больше радуюсь местным обычаям.

— Можно перепривязать.

Леонтий посмотрел на него.

— К чему?

Микула глянул на крест у меня на груди.

— К личной вещи. Дорогой. Через неё мёртвого можно держать.

Леонтий напрягся.

— К кресту?

Микула помотал головой.

— Не к самому. Он занят.

— Кем?

Микула смутился.

— Твоим богом. Или знаком. Не знаю, как правильно. Он сильный. Чужой. Если туда полезть, может меня самого вывернуть.

— Разумно, — сказал Леонтий.

— А шнурок можно. Он твой. На теле был. Пот, кровь, смерть. Теперь будет держать не только твоего бога, но и тебя.

Леонтий посмотрел на меня.

— Я не собака, чтобы меня на поводок сажать.

— Тогда скажи, как иначе тебя не оставить у ведьминой избы, — сказал я.

Он повернулся к горящим остаткам. Изба проваливалась внутрь себя. Среди углей что-то ещё шевелилось. Леонтий сжал губы.

— Я хотел к Господу, — сказал он. — А остался в диком языческом крае. Боже мой, за что? Или почему? Или для чего?

— Хочешь, оставлю тут? Может у господа промыслы именно к этому месту имеются? А что? Лес. Снег. Через полгода наступит весна, грибы пойдут…

— Нет.

Потом тише:

— Наверное, Господу интересны именно вы. Не знаю почему.

Микула сел на снег, взял шнурок от креста в дрожащие пальцы.

— Мне нужна соль.

Я достал остаток из мешочка.

— И нож.

Дал.

— И чтобы он сам согласился.

Леонтий посмотрел на шнурок, потом на остатки своего тела в огне.

— Я, Леонтий, раб Божий... — начал он и запнулся.

Потом начал снова:

— Я, Леонтий, который пока не дошёл до Престола Господа, соглашаюсь идти с вами до того дела, которое держит меня здесь. Или пока не призовет Господь волею своей.

Микула кивнул.

— Так лучше.

Он обмотал шнурок красной ниткой на три оборота. Не завязал узлом, а как будто уговорил волокна лечь вместе. Посыпал солью. Провёл ножом рядом — не разрезая, только обозначая край. Потом шепнул что-то свое, родовое.

Лес на миг перестал отворачиваться. Шнурок дрогнул у меня в руке. Леонтий схватился за горло. Движение было таким живым, что я шагнул к нему.

— Сильно? — спросил Микула.

Леонтий сжал зубы.

— Как будто за горло взяли, — сказал Леонтий.

— Отпустить?

Он посмотрел на избу. Внутри что-то визгливо лопнуло.

— Нет.

— Тогда потерпи.

Микула ещё раз провёл ножом возле шнурка.

Леонтий дёрнулся, и на миг его словно растянуло между избой и щнурком. Контуры поплыли, лицо стало чужим, старым, мёртвым по-настоящему. Потом вернулось.

Я почувствовал во рту металл. Знак меры отозвался едва заметно. Не силой. Интересом. Мне это не понравилось.

— Всё, — выдохнул Микула.

Леонтий стоял рядом, бледнее прежнего.

— Я чувствую его, — сказал он, глядя на шнурок. — Не руками. Не шеей. Всем телом… то есть не телом уже. Всем собой…

— Можешь идти?

— Если это теперь называется идти. У меня ни ног, ни потребности их ими двигать.

Микула хотел ответить, но закашлялся. На снег упала серая капля. Не кровь, а гниль. Страсти какие. У меня из легких тоже поднялась тяжелая мокрота. Только этого для полного счастья не хватало. Подлечились у лихоманки, называется. Интересно, это она нарочно нас заразила? Или мы от того мешочка подхватили хворь?

— Всё, — сказал я откашлявшись. — Идём.

Мы ушли от избы до того, как крыша окончательно рухнула.

День был мутный, без солнца. Лес стоял серый, мокрый от оттепели и снова схватывающего мороза. Дышать было больно: не только лёгким, а вообще всем внутренностям. Говорят, проказа в первую очередь убивает нервные окончания. А потом человек годами еще жить может, ничего не чувствуя и сгнивая заживо. Поскорей бы уже что ли?

Мы шли весь день. Снег, серый пар, больные пальцы, чужой крест на груди — и снова снег. Микула почти всегда молчал. Леонтий днём почти исчезал. Иногда я видел только бледный контур рядом с деревьями. Иногда слышал голос, будто из подвала:

— Левее.

— Почему?

— Там провал. В нем уже умирали.

Я проверил сулицей.

Под снегом оказался овраг, закрытый тонкой коркой. Так Леонтий впервые спас нам пусть не душу, но жизнь.

После этого я стал слушать его внимательнее. Леонтий видел не всё, но смерть для него стала не событием, а следом.

— Там медведь, — сказал он к вечеру.

— Зимой?

— Медведи зимой не растворяются в воздухе. Они просто спят. Этот осенью убил и съел человека.

Мы обошли берлогу.

Ночевать пришлось в яме между корнями. Костёр маленький, дымный. Одежду сушить нельзя — вонь от неё шла сладкая, больничная. Микула ел мало. Я заставил его жевать орехи, которые Леонтий нашёл в беличьем дупле.

— Кража у белки, — сказал Леонтий. — Надеюсь, в новом положении мне это зачтётся мягче.

— Белка переживёт.

— Ты всегда так уверен за других. А вдруг нет? Вдруг, это ее последние орехи?

На второй день мы вышли к старой дороге. Не большой тракт. Но торная зимняя дорога: полозья, копытные следы, навоз. Люди ходили. Сани проходили недавно.

— Нельзя, — сказал Микула.

Я кивнул.

И всё равно через час, когда сзади послышался звон бубенцов, тело предало. Хотелось выйти. Поднять руку. Попросить еды, а еще лучше, место на санях. Потом из моего рта вышел серый пар. И я стащил Микулу в кусты.

Сани прошли мимо. Двое мужиков, баба в тулупе, ребёнок, завернутый в овчину. Ребёнок смеялся. Просто смеялся, потому что