Чужая стезя - Михаил Тут

— Возьми, — я протянул крест Микуле.

Микула отшатнулся.

— Нет.

— Почему?

— Я родов. Я к Перводреву иду. Мне чужой бог на груди не нужен.

Леонтий поднял бровь.

— Чужой?

— Для тебя не чужой. Для меня — чужой.

— А у твоего Рода с милосердием как?

— Не знаю. Дед говорил: сначала стань волхвом, потом рассуждай о богах.

Я посмотрел на крест. Крест был просто железом. Или не просто. Я видел Числобога, волков под чужим правом, Чернобога с деревянным оскалом, лихоманку, которая ела болезни и боль, как люди попкорн с колой. И всё равно внутри оставался человеком из мира, где богов проще было считать очень сильными жильцами соседних слоёв реальности. Не абсолютами. Просто большими, старыми, опасными существами. Это если допустить их существование в принципе.

В душе я был атеистом, которому просто поневоле приходилось иногда разговаривать с богами. Поэтому крест я взял себе. Не из веры. Из долга.

Верёвка была тёплая, хотя тело уже остывало. Я спрятал крест под одежду, и он лёг слева на грудь, почти поверх знака меры — там, где под кожей жил холодный счёт Числобога.

Крест холодил. Знак молчал. Обе силы не спорили. Просто не видели и не чувствовали друг друга.

— Тело надо сжечь, — сказал я.

Микула вздрогнул.

Леонтий посмотрел на себя мёртвого.

— Хоронить надо.

— Земля как камень. Изба живая. Если оставим, она попробует забрать. А то и возродит ту тетку.

Леонтий долго молчал. Потом сказал:

— Тело уже не я.

— Уверен?

Он посмотрел на свои прозрачные руки.

— Нет. Поэтому… не оставляй его ей.

Я кивнул и пошёл за огнём. Внутри избы было хуже, чем у порога. Чистота слезла окончательно. Пол дышал слизью. Травы висели гнилыми мокрыми бородами. Хлеб вспух плесенью. Тело хозяйки лежало возле стола и уже почти не было телом: кожа опала, кости разъехались, из дыры под ухом выползала серая нитяная мерзость.

Я схватил сухие травы, перевернул лавку, разбил кувшин с мутной водой у печи, чтобы изба не вздумала тушить сама себя, и достал головню. Огонь взял не сразу. Сначала изба закашлялась. Из щелей поднялся жёлтый дым. Он не стремился вверх, а стелился по полу. Потом вспыхнули травы, занялась лавка, и огонь пошёл по стене.

Наружу я вышел уже с копотью на лице и сильно кашляя наглотавшись горького дыма. Микула стоял у тела Леонтия, опустив глаза. Леонтий-призрак смотрел на избу.

— Прости, — сказал я.

Он не повернулся.

— Не трать слова. Ты уже потратил меня.

Лицо его дрогнуло. На миг он стал не священником, не призраком, не добровольной платой, а просто человеком, который сказал больно, потому что ему больно.

Огонь добрался до порога. Мёртвое тело Леонтия сначала задымилось одеждой, потом волосами. Микула отвернулся. Леонтий смотрел до конца. Я бы, наверное, не смог.

Потом изба завыла. Не голосом хозяйки. Голосов было много — всё, что лихоманка ела, будто вспомнило, как его жевали и глотали. Чёрная смола потекла из-под венцов. Снег вокруг пожара серел, потом чернел. Дым тянулся не в небо, а в лес.

На сером снегу возле пожарища проступило белое. Сначала я подумал — кость. Потом — птица. Потом — баба с крыльями.

Моргнул. Осталась только зола.

— Видел? — спросил Леонтий.

— Да.

Микула побледнел.

— Тогда она уже знает.

— Кто? – спросил я.

- Морана, - сказал Микула поежившись. – Ее знак. Ее вотчина. Холод, болезнь, смерть. Все это здесь есть. Лихоманки – ее чернавки. Эта уже у своей хозяйки, жалуется на нас.

— Уходим, — сказал я.

Микула сделал шаг и закашлялся. Сухо. Не от дыма, и нее так как кашлял еще вчера. Кашель был негромкий, но в нём что-то скребло. Леонтий повернулся к нему и замер.

— Что? — спросил я.

— На вас...

— Что на нас?

Он подошёл ближе к Микуле, наклонился, будто разглядывал не кожу, а свет под кожей.

— Гниль.

Я схватил Микулу за плечо, повернул к себе.

Лицо бледное, губы синеватые. На пальцах, которыми он всё ещё трогал горло, белёсые пятна. Не раны. Не ожоги. Кожа там была как старая, вымоченная в воде береста. Под левым ухом у него темнела тонкая жилка. Микула видеть её не мог, но, кажется, понял по моему лицу, там непорядок.

Под моими ногтями тоже серел налёт. Я соскрёб его ножом. Через несколько вдохов он проступил снова.

— Проказа? — спросил Леонтий.

— Не обычная, — сказал Микула. — Моровая.

Моровая. Морана. Моровичи. Мёртвая голова рыжего, которая обещала, что смерть уже пошла за нами.

— Отойдём от дыма, — сказал я. – Глаза режет.

— Если пойдём к людям... — начал Леонтий.

— Мы не пойдём, - сказал я.

Сказал быстро. Слишком быстро. Потому что уже думал и считал.

Перводрево. Микула. Болезнь. Мороз. Еда. Дороги. Люди на санях. Селения. Если зайти — можно заразить. Если не зайти — можно сдохнуть в лесу от голода и холода. Если сдохнем — задача сорвётся. Если задача сорвётся — Числобог, семья, долг. Все будет зря.

Леонтий провёл рукой перед моим лицом. Пальцы прошли сквозь серый пар, который выходил из моего дыхания.

— Она на вас. Не как грязь. Как обещание скорой смерти.

— Зато ты не заразился. Уже плюс.

— Не смешно.

— Ты вообще теперь мёртвый. Тебе по статусу полагается звенеть цепями и выть, а не веселиться.

Микула сел на корень, достал из-за пазухи дедов моток красной нитки.

— Дед говорил, — начал он. — Лихоманки не сами по себе ходят. Есть сестрицы, есть старшие. Есть чернавки Мораны. Которые по гнили, по жару, по мору. Если такая ела твой жар — холодная мать запах знает.

— Морана?

Микула кивнул.

— А если Морана знает...

— Моровичи придут, — закончил я.

В лесу треснула ветка. Мы повернулись. Никого. Только жёлтый дым полз между деревьями.

— Перводрево может очистить, - сказал Микула.

— Может?

— Я не был у Перводрева.

— Отлично.

— Но дед говорил, что Род держит живое от мёртвого. Если дойдём — может снять.

— А если не дойдём?

Он коснулся жилки пальцами и сразу убрал руку, будто обжёгся.

— Тогда сначала пальцы перестанут чувствовать. Потом кожа пойдёт пятнами. Потом гниль зайдёт глубже. Откажут пальцы. Потом слух.