Чужая стезя - Михаил Тут

— Что это?

— Горькое.

— Я спросил не вкус.

— А я ответила по сути. Хорошее лекарство сладким не бывает. Нужно чтобы больной сам захотел скорее выздороветь, и больше не пить такой дряни.

Леонтий понюхал чашу, поморщился.

— Травы.

— И что-то ещё, — добавил я. – Что?

— А ты всё хочешь, чтобы в лекарстве только водица была? Тогда водицей и лечись. Говорят, некоторые так делают. А другие и вовсе испражнениями, хи-хи… Долго, правда, не живут.

Микула сильно закашлялся. Так, что выгнулся на лавке. Я прижал его плечи. Леонтий держал голову. Хозяйка наклонилась над ним и вдруг вдохнула.

От груди Микулы поднялся пар. Тонкий, мутный, серо-жёлтый. Он тянулся к её губам, как дым к трубе. Женщина втягивала его медленно, с наслаждением. Улыбка расползалась по лицу. Морщины разглаживались. Глаза становились ярче.

Я чувствовал руками, что жар из тела Микулы уходил. Лоб его уже не пылал так страшно. Дыхание стало ровнее. Пальцы перестали судорожно скрести лавку.

— Что ты делаешь? — спросил Леонтий.

Хозяйка не оторвалась сразу. Сначала вдохнула ещё. Потом облизнула губы.

— Ем.

В избе стало очень тихо.

— Что? — сказал я.

— Болезнь ем. Жар. Ломоту. Дрожь. Гнилой холод из костей. Вкусное… Река, молот, хворь, страх, чужие тропы. Прямо пир.

Микула тихо выдохнул и провалился в сон. Не в бред. В настоящий, спокойный сон. Нормальный, человеческий сон без метаний, хрипов и агонии. От этого стало как-то страшно.

Хозяйка подняла руки над ним. Пальцы у неё зашевелились, будто она перебирала невидимую пряжу. Сначала я подумал, что это очередное бормотание над больным, но потом одернул себя. Бабка уже доказала, что не простая шарлатанка. Потом я увидел: в воздухе вокруг Микулы действительно что-то было. Тонкие мутные нити. Комки серо-багрового жара. Тёмные крошки боли, прилипшие к коже, к дыханию, к волосам. Она выхватывала их из воздуха щипками и отправляла в рот. Иногда пальцы проходили прямо сквозь тело Микулы — в грудь, в бок, под рёбра. Кожа не рвалась. Крови не было. Микула даже не вздрагивал. Наоборот — лицо его разглаживалось, как у ребёнка, которому наконец перестали сниться волки.

— Не трогай его внутри, — сказал я.

— А снаружи его кто угодно потрогает, — ответила она. — Внутри грязь сидит. Внутри и чистить надо. Не учи ученую.

Она провела ладонью над его животом и резко выдернула что-то невидимое. На её пальцах повисла дрожащая серая капля. Хозяйка втянула её губами и довольно прикрыла глаза.

— Ох, молот-то злой был. Не его. Совсем не его. Вон, как всю его внутреннюю исковеркал. Еще бы один удар, и не дошел бы сюда малец. Ох, не дошел бы…

Микула во сне едва слышно выдохнул. Хозяйка повернулась ко мне.

— Теперь ты.

— Не надо.

— Надо. Ты весь как мешок с побитым стеклом. Ходишь и звенишь.

Она шагнула ближе и повела руками вокруг моей груди, плеч, лица. Я сжал нож, но пальцы вдруг разжались сами. Не от слабости. От облегчения. Она будто выхватывала из воздуха вокруг меня невидимых мух. Щипок — и уходит ломота из плеча. Ещё щипок — легче дышать. Наконец, нормально заработала рука и даже думать стало как-то легче. Потом её пальцы вошли мне под рёбра.

Вошли. Прямо сквозь кафтан, кожу и мясо. Я должен был заорать. Но не заорал. Это было не больно. Это было почти приятно. Как если бы кто-то нашёл внутри старый гнойный занозный узел, к которому ты уже привык и почти не замечаешь, и вытащил его одним движением. Хозяйка причмокнула, облизывая пальцы.

— У тебя вкус тяжёлый. Много старого. Много злого. Болезни мало. Жаль.

— Не копайся там. Мало ли что вытянешь.

— Поздно сказал.

Она выдернула из моей груди что-то чёрное, похожее на мокрый волос.

Я попытался ударить её по руке, но промазал. Проворная бабка попалась. Она рассмеялась и слизнула чёрную нитку с пальца.

— Это не болезнь была, милок. Это злая память. Горькая. О страхе и страданиях. Я такое не ем, только пробую. На всякий случай.

Внутри стало легче. И как-то пусто. Но не хуже, наоборот, отпустило душевное напряжение, тело расслабилось.

Леонтий отступил к стене.

— Ко мне не подходи.

— А тебя я и спрашивать не буду, ромей. Ты весь в молитве, крови и упрямстве. Невкусный. Но нос-то починить можно.

Она щёлкнула его по лбу.

Леонтий вздрогнул. Кровь из носа, запёкшаяся у губ, осыпалась тёмной коркой. Синяк под глазом побледнел. Он провёл пальцами по лицу и побледнел уже сам. Хозяйка быстро провела рукой перед его лицом сгребая нечто, похожее на рой мелких мошек и отправляя их в рот всей горстью. Леонтий ошалело пялился в стену. Потом она провела ладонью у него над животом, где после реки и падений он всё время держался рукой. Пальцы на миг вошли внутрь. Леонтий зажмурился.

— Больно? — спросил я.

Он открыл глаза.

— Нет.

Сказал так, будто это было обвинение.

Хозяйка вытащила из него мутный комок, похожий на застарелый кашель, и проглотила.

— Не благодари, — сказала она. — Не люблю, когда попы благодарят. Вообще, вашего брата не люблю.

— Ты болезни и боль ешь, — сказал он.

— И боль. И гниль. И непорядок. Все плохое и неправильное. Тем и живу.

— Лихоманка, — прошептал Микула с лавки.

Глаза его были закрыты, но он слышал. Хозяйка улыбнулась шире.

— Умный корешок.

— Одна из сестёр, — сказал Микула. — Дед говорил...

— Дед говорил, дед говорил, — передразнила она. — Нас много сестриц, милок. Одна знобит. Другая сушит. Третья кости выкручивает. Четвёртая сон крадёт. Пятая в жар бросает. А я добрая. Я прихожу после. Даю облегчение, забираю то, что они дают.

Микула открыл глаза.

Хозяйка погладила его по мокрым волосам.

— Не бойся, корешок. Ты нынче уже не еда. Ты нынче гость.

— Добрая? — спросил я.

— А ты мясо ешь?

— Ем.

— А я вот боль ем. Чего глазами-то сверкаешь? Каждому своё.

Хозяйка хлопнула в ладони.

— А теперь за стол. С пустым брюхом добрые дела не делаются.

— Какие ещё добрые дела? — спросил Леонтий.

— Сначала ешь, потом говори. Так везде заведено.

— Я не буду есть.

— Будешь, — сказала она ласково. — Ты уже получил мой дым, моё тепло