Чужая стезя - Михаил Тут

Деревенские гребли зло. Кто-то кричал. Кто-то бил багром по воде. На носу первой лодки стоял бородатый хозяин с топором.

— Они не отстанут, — сказал Леонтий.

— Знаю.

Микула посмотрел на тёмную воду впереди.

— Догонят ведь…

— Нет, - сказал я. – У меня есть план.

Глава 8 Река и лес

Микула хотел спросить какой, но лодку ударило боком о льдину, и разговор кончился. Днище скрежетнуло так, будто кто-то провёл ножом по зубам. Леонтий схватился за борт, Микула — за молот, я — за весло. Река несла нас вниз.

За спиной кричали деревенские. Их лодки шли следом, чёрными щепками на тёмной воде. В первой стоял бородатый хозяин с топором — тот самый, который ночью кормил нас кашей и улыбался, будто хлеб сам родился у него в руках от переизбытка доброты.

Теперь он орал:

— Верните плату!

Голос у него был сорванный, злой, почти испуганный. Вот и вся доброта. Плату. Не человека.

Леонтий поднял разбитое лицо.

— Они не отстанут.

— Пока не отстают, — сказал я. — Есть разница.

Река сужалась. По краям лёд держал воду, как челюсти. Впереди, за мутной полосой тумана, стучали брёвна. Артель была там, ниже, у изгиба: плоты, багры, люди с кнутовищами и привычкой считать чужие руки добычей. А между нами и артелью вода вдруг стала другой. Ломаной.

— Топляк, — сказал Микула.

Я увидел: поваленные деревья, коряги, полузатопленные брёвна. Одни лежали поперёк течения, другие торчали из воды чёрными рёбрами. Между ними река билась, шипела, крутилась, затягивала пену под лёд. Где-то там были проходы. Узкие. Тёмные. Неправильные.

Сзади деревенские приближались. Впереди ждал коварный топляк.

— Обходим? — спросил Микула.

— Не успеем.

— Тогда нас разнесёт.

— Нам повезет, - уверенно усмехнулся я.

Леонтий перекрестился.

— У вас тут так все решения принимаются?

— Только удачные.

Я направил лодку к тёмному разрыву между стволами. Микула побледнел.

— Левее.

— Там бревно.

— А правее коряга.

Мы вошли в топляк.

Сразу стало тесно. Вода дёрнула лодку, ударила в бок. Слева скользнул мокрый ствол, справа торчали сучья, похожие на пальцы утопленника. Я оттолкнулся веслом. Дерево подалось, но не туда. Лодку крутануло.

— Левый борт!

Леонтий навалился, Микула ударил молотом по торчащему суку. Сук треснул, но лодку уже тянуло боком. Полузатопленное бревно я увидел слишком поздно. Днище налетело на него с глухим, тупым звуком. Лодка встала, на одно мгновение, потом перевернулась.

Холод ударил так, что мысли рассыпались.

Меня протащило под лодкой. Что-то ударило по плечу. Я открыл рот и хлебнул тёмной ледяной дряни. Сверху мелькнули стволы.

Микула был рядом. Глаза открыты, волосы липнут к лицу, рот в беззвучном крикке. Его тянуло под брёвна. Леонтий бился дальше, цеплялся за перевёрнутый борт, но течение крутило его как тряпку. Я попытался плыть к Микуле. Не смог, вода оказалась сильнее.

В старой жизни я боялся не воды. Я боялся лежать неподвижно и ждать, пока за тебя решат, жить тебе дальше или нет. А здесь тело билось, тянулось, рвалось — и всё равно проигрывало. Свобода движений оказалась не спасением, а только более честным способом подохнуть. Но я плохо умею умирать.

Сучья царапнули лицо. Запястье застряло между ветками. Я дёрнулся. Боль вспыхнула белым. Воздуха не осталось. И тут я увидел проход. На три локтя правее того бревна.

Там вода не пенилась. Не билась. Шла ровной тёмной жилой между двумя стволами. Если бы я вошёл туда под другим углом, лодку бы протянуло.

Если бы. Любимое слово покойников. Внутри шевельнулась сила рыжего. Тёплая даже в ледяной воде. Я понял, что могу. Не просить у времени. Не торговаться. Заплатить Числобогу тем, что уже украл.

Я потянулся к чужой жизни внутри себя.

И потратил.

Мир рвануло назад. Откат. Всего на пару минут, но этого хватит.

Вода ушла из лёгких, но вкус остался. Удар днищем ещё не случился, но тело уже помнило, как ломается о холод. Леонтий снова сидел на дне лодки. Микула снова держался за молот.

А впереди был тот топляк.

Микула резко повернул голову ко мне. Будто почувствовал. Конечно, почувствовал, зараза маленькая.

— Ты...

— Молчи.

Я вывернул весло вправо.

Лодка пошла не в тот проход, куда я вёл её сначала, а в узкую тёмную жилу между стволами.

— Там же... — начал Микула.

— Там можно.

— Откуда ты знаешь?

— Подсмотрел.

Леонтий посмотрел на нас обоих.

— Что?

— Держи борт, ромей.

Он хотел спросить ещё, но топляк вошёл в нас зубами.

Я толкнул лодку под углом, пропустил левый ствол почти вплотную, ударил веслом по коряге, дал течению развернуть нос и в последний миг пригнулся: мокрая ветка просвистела над головой.

Микула вскрикнул, но не от страха. От понимания. Леонтий выругался на своём языке.

Лодку протянуло между брёвнами. Днище чиркнуло, но не встало. Правый борт ударился о сучья. Я услышал треск, но не смертельный. Нас бросило вперёд, потом влево, потом вода вдруг стала шире и спокойнее.

Мы вышли. Микула сидел белый. Леонтий обернулся назад.

— Что произошло?

— Мы прошли.

Микула прошептал:

— Нет.

— Что значит “нет”? — нахмурился Леонтий.

— Мы тонули.

— Я не тонул.

— Потому что он заплатил.

— Чем? Кому?

Я не ответил. Еще начнет сейчас снова о бесах разглагольствовать.

Первая деревенская лодка вошла в топляк слишком прямо. Они видели, как прошли мы, но не видели, куда именно я повернул. Нос перескочил через подводный ствол, днище ударило, лодку развернуло. Вторую, шедшую следом, понесло прямо на неё.

Крик. Хруст. Люди посыпались в воду.

Третья лодка резко отвернула и врезалась боком в лёд. Остальные сбросили ход, заорали, начали тянуть своих баграми и веслами. Бородатый хозяин стоял в первой уцелевшей лодке и смотрел на нас.

Далеко, но я всё равно видел его лицо. Он понял, что мы не просто убежали. Мы заставили реку съесть часть его людей.

— Они спасают своих, — сказал Леонтий.

— Это не долго. Потом они продолжат погоню.

— Ты знал, что так будет?

— Я знал, где не утонем мы. О том что будет с ними – нет.

Плыли долго. Руки налились болью. Плечо горело. Лёд цеплял борт. Вода плескала на ноги, и каждый раз казалось, будто река пытается