Чужая стезя - Михаил Тут

Микула замер.

— Душа портится, — прохрипел Ратша. — Когда смерть... в плату. Не хочу туда. Не к нему. Ты... чистый ещё.

Микула побелел. Я хотел сказать, что он ошибается. Не сказал. Потому что не был уверен. После рыжего внутри меня всё ещё горела чужая жизнь. Сладкая. Грязная. Удобная. Она просила действия. Просила смысла. Просила потратить её правильно.

Например, откатить время. На несколько минут. Вернуться к началу боя. Спасти Микулу от крови. Спасти рыжего. Спасти серошапого.

Потом убить кого-нибудь ещё. Взять ещё. Снова все исправить. Думаю, тут какая-то ловушка. Не стоит злоупотреблять, пока не разобрался. Да и потом не стоит.

— Нет, — сказал Микула.

Ратша закрыл глаза.

— Тогда... я сам...

Он попытался дотянуться до ножа у моего пояса. Не смог.

Микула отвернулся.

— Я не убийца.

— Он просит тебя, - мягко сказал я. – Не убить. А избавить от мук.

— Я не могу!

— Можешь.

— Ты не знаешь!

Я наклонился к нему ближе.

— Знаю. Все могут. Просто некоторые недостаточно хотят.

Он замолчал. Я показал на Ратшу.

— Если это сделаю я, я его возьму.

— Не бери.

— Не могу. Оно само так получается

Микула смотрел на меня так, будто я ударил его. Может, и надо было.

— Это не милосердие, — прошептал он.

— Милосердие. Просто грязное.

— У милосердия не должно быть ножа.

— Скажи это хирургам.

- Кому?

- Не важно. Потом объясню. Он страдает. У него кишки по снегу разборосаны.

Ратша застонал.

И от этого Микулу передёрнуло сильнее. Я протянул ему нож рукоятью вперёд.

— Под это рёбро. Вверх. Быстро. Не пили горло. Не мучай. Приставь нож и резко ударь кулаком по рукояти.

Микула взял нож. Руки у него дрожали так, что лезвие ходило из стороны в сторону.

— Я не смогу.

— Сможешь.

— Если промахнусь?

— Я рядом.

— А если...

— Микула.

Он посмотрел на меня.

— Он уже умирает. Ты не смерть ему даёшь. Ты убираешь лишнюю боль. Ты же будущий волхв. Должен понимать такие вещи.

Микула заплакал. Без звука. Просто слёзы текли по грязному лицу, оставляя светлые дорожки.

Ратша открыл глаза.

— Малец...

Микула опустился рядом.

— Скажу Дорофею и Устинье, — прошептал он.

Ратша попытался кивнуть. Не смог.

— Скажу, что волки.

— Спасибо...

Микула ударил.

Ратша выдохнул. И всё. Никакого света. Никакой музыки. Только тело стало телом. Микула отпустил нож и отполз назад, будто тот был раскалённый.

Я ждал, что знак потянется к смерти. Он дрогнул и слизнул немного. Совсем чуть-чуть. Оно и ясно, убивал же не я.

— Я убил, - деревянно сказал Микула.

— Да.

— Он сам просил.

— Да.

— От этого лучше?

Я посмотрел на мёртвого Ратшу. На его развороченный живот. На Микулу.

— Ему — да.

— А мне?

Я не нашёл хорошего ответа. Поэтому сказал правду:

— Потом узнаешь.

Он отвернулся. Лютша тихо плакал у пня.

Я подошёл к нему.

— Ты слышал?

Он кивнул.

— Борята после Сновска стал другим?

Лютша сглотнул.

— Я... я не знаю.

Я взял его за ворот.

Он всхлипнул.

— Не знаю! Клянусь! Ратша старше был. Он ближе стоял. Я только коней держал. Но... да. После того двора Борята молчал. Не пил. Не ругался. Смотрел так, будто слушал кого-то.

— Кого?

— Не знаю!

Я отпустил. На этот раз поверил.

Мы обобрали трупы. У мёртвых не спрашивают разрешения. Особенно когда живым их вещи нужнее. Нашли огниво. Два кошеля — серебро, медь и костяные жетоны, зачем-то нужные людям Боряты. Три фляги: вода, кислое пойло и почти пустая. Мешочек соли. Немного сухарей. Вяленое мясо в промасленной тряпке. Иглу. Нитки. Ремешки. Второй нож, кривой, но крепкий.

Лук мы тоже взяли.

Не тот, с которым ушёл лучник, а короткий запасной, притороченный к вещам серошапого. Стрел было мало, тетива подмокла, а стрелять толком не умел никто. Но может пригодиться, хотя лишняя тяжесть мешала.

Я примотал его к котомке. Пусть будет. В лесу всё, что может убить зайца, уже полезно. Эх, лучше бы калаш. Угу и вертолет.

Потом настало самое мерзкое. Головы.

— Зачем? — спросил Микула.

Голос у него был пустой.

— Чтобы не встали.

— Они могут?

— Ты сам слышал: Моровичи.

Он посмотрел на тела.

— Дед говорил... если моровая кровь рядом, мёртвого нельзя оставлять целым.

— Вот и не оставим.

Полноценных похорон не получилось бы даже у добрых людей. А мы добрыми не были. Земля промёрзла. Руки тряслись. Лопат не было. Сил — ещё меньше. Поэтому мы нашли старую промоину, где вода под снегом ушла глубже, и начали таскать тела туда.

Лютша помогал. Не из благородства. Я сказал, что если не поможет, ляжет рядом. Иногда воспитание бывает и таким.

Тела были тяжёлые. Мёртвые всегда тяжелее живых. Серошапого пришлось тащить за ноги. Ратшу — аккуратнее, потому что Микула смотрел на волочащиеся по снегу кишки. Рыжего тащили втроем. Ухо его осталось где-то в снегу. Да и ладно, не искать же его. Не всё обязательно хоронить.

Волков мы не трогали. Микула запретил.

— Они не сами, — сказал он.

— Они на нас напали.

— Их гнали.

— Меня тоже много кто гнал. Это не всегда оправдание.

— Для них — оправдание.

Спорить с мальчишкой, который только что убил человека из милосердия, было глупо. Я не стал. Головы я рубил сам. Топорик плохо подходил. Нож ещё хуже. С первого удара не получалось. Кость твердая. Шея — не верёвка. Топорик – не мясницкий тесак и не колун. Маленький и легкий. Когда рубишь мёртвому голову не на плахе, а в снегу, всё становится некрасивым: волосы, хрящи, кровь, мерзлая ткань, мокрая шерсть воротника. Руки по локоть в крови.

Микула сначала отворачивался. Потом перестал.

Серошапого и Ратшу мы столкнули в промоину. Головы — следом. Засыпали снегом, ветками и мерзлой землёй, которую удалось наковырять ножом. Мало. Плохо. По-свински.

Но лучше, чем оставить их просто так.

Последним оставался рыжий.

Тело я уже столкнул вниз. Голова лежала на краю промоины, бородой в снег. Я собирался сбросить её следом, когда Микула сделал над телами короткий знак Рода.

— Он враг был, — сказал я.

— Был.

— А теперь?

— Теперь просто мёртвый человек.

Я кивнул