Чужая стезя - Михаил Тут

Иногда в нём помещается слишком много силы. Я откинул голову назад. Попал ему в лицо. Он хрюкнул, но не отпустил. Я ударил пяткой по его колену и он зарычал. Давление на шею стало сильнее.

Мой мир сузился до чёрного круга. Тогда я сделал то, что делают не герои, а те, кто хочет жить. Или не умеет правильно умирать.

Повернул голову и вцепился зубами ему в ухо. До хряща. До крови. До крика. Насколько смог с зажатой шеей дернул челюстью.

Рыжий взвыл и на миг ослабил хватку. Мне хватило.

Я вывернулся вниз, ударил затылком ему в подбородок, нож нашёлся в руке сам. Или знак помог. Или смерть вокруг. Уже не знаю. Я ударил под рёбра. Рыжий хрипнул. Второй удар. Он попытался снова схватить меня. Третий.

Тело рыжего навалилось на меня тяжёлым мешком. Горячая кровь пошла по моей руке. Один глаз у него был разбит, второй смотрел зло и удивлённо.

Как будто он сам не понял, зачем бросился.

— Борята... велел... — прошептал он.

— Борята много чего тебе велел.

— Не... он...

Кровь пошла у него изо рта.

И тут знак меры раскрылся. Не нагрелся. Не кольнул. Раскрылся, как пасть.

Жизнь рыжего вошла в меня ударом. Будто кто-то вбил в грудь кол, полный огня. Я задохнулся. Пальцы скрючило. Зубы сжались так, что хрустнуло в челюсти. Мир на миг стал красным, белым, чёрным — и слишком медленным.

Силы было много. Неправильно много. Не как от смерти рядом. Не как от чужого конца, который знак слизнул с воздуха. Я убил сам. И взяв его смерть, передал Числобогу. По древнему уговору. А за это, Числобог отдарится… отдарится чем??? Временем?

Этого хватит бы не на лишний удар сердца. На настоящий откат. Как тот, что позволил мне выбраться из омута. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал вкус крови рыжего во рту.

И хуже всего — я понял, как получить ещё. И стать почти бессмертнеым.

Рыжий умер на мне. Я столкнул его в снег. Вокруг стало тихо. Слишком тихо. Волки ушли.

Пока я дрался с рыжим, стая растворилась между деревьями. Остались только следы, кровь, парящие трупы и вожак у дальней ольхи. Он посмотрел на Микулу. Потом на меня.

На мёртвого рыжего. И ушёл. Без воя. Без угрозы. Просто растворился среди ветвей, будто его и не было.

Микула стоял на коленях посреди круга крови. Красная нитка лежала перед ним чёрной мокрой змейкой. Он смотрел на меня. Не на волков.

— Ты его взял, — сказал он.

Я вытер рот рукавом. На рукаве осталась кровь и кусок чего-то тёмного. Мочка уха. Я стряхнул его в снег.

— Он пытался сломать мне шею.

— Ты его взял.

— Да.

— Теперь ты сильнее.

— Да. Нет. Но могу стать быстрее. Или, наоборот замедлить врага. Или стрелу. Или падающий на голову камень. Иногда скорость полезней силы.

Лютша всхлипнул.

Он сидел у пня, камень всё ещё в руке. Волк успел задеть его бок, но неглубоко. Жить будет. Если повезёт.

— Вставай, — сказал я.

Он не двинулся.

— Вставай, пока я добрый.

Он шатаясь встал.

Микула вдруг обернулся.

— Там.

У промоины кто-то хрипел.

Я пошёл туда. На снегу лежал худой.

Я был уверен, что он мёртв. Ошибся. Лицо разворочено, грудь разодрана, живот прижат обеими руками, словно он пытался удержать внутри себя то, что давно решило выйти. Но глаза были живые.

Плохие глаза. Те, которые уже видят край.

Он сфокусировался на Микуле.

— Волхвёнок...

Микула присел рядом и тут же побледнел.

— Я не могу.

— Чего? — спросил я.

— Помочь ему. Я... я не знаю как.

Худой усмехнулся. Кровь пошла пузырём у губ.

— Тут... никто... не знает.

Я сел на корточки рядом.

— Говори быстро.

Он посмотрел на меня. Взгляд был мутный, но злость в нём ещё жила.

— Ты... княжич?

— Сегодня уже да.

— Борята...

Он закашлялся. Микула дёрнулся, хотел помочь, но не знал чем. Худой схватил его за рукав.

— Слушай. Малец. Не он... не сам...

— Кто? — спросил я.

— Борята. Не сам.

Лютша у пня замер. Я медленно повернул голову.

— Что значит — не сам?

— Глаза... были не его. После Сновска. После... человека с печатью.

— С какой печатью? Ты ее видел?

Худой сглотнул кровь.

— Белая кость... на чёрном воске. Птица или баба с крыльями... не знаю. Старшие сказали: моров знак.

Микула резко поднял голову.

— Моровичи?

Худой посмотрел на него почти с благодарностью.

— Они. Моранины. Наследники Мораны. Борята до того ругался. Пил. Боялся. Но не хотел… Велесовичи дали много серебра. Но Борята жадный… Захотел награды с двух концов. Но он не хотел…

— Не хотел чего?

— Княжича... в омут. Медленно велели. Не резать. Не душить сразу. В воду. С камнем. Чтобы смерть сама дошла. Чтобы Морана успела взять. Он не хотел… Хотел быстро.

Холод прошёл по спине. Не от ветра. Меня не просто убивали. Меня кому-то передавали. Моране. Это еще что за чертяка такая?

— Потом пришёл человек с печатью, — прохрипел Ратша. — И серый был. Не вместе. Рядом. Борята вышел другой. Тихий. Сказал: “Камень на шею”.

Он не договорил. И не надо было.

— Почему раньше молчал? — спросил я.

Худой улыбнулся.

— А ты... не мне... пальцы ломал. А парень не знал…

Справедливо. Ненавижу, когда умирающие бывают правы.

— Родители есть? — спросил Микула вдруг.

Худой не понял.

— Что?

— Твои. Кому сказать?

Он посмотрел на мальчишку и в лице его что-то дрогнуло. Нет, не раскаяние. Поздно для раскаяния. Просто человек вспомнил, что он не всегда был гнидой.

— В Селищах... за Мерянкой. Отец — Дорофей. Мать — Устинья. Скажи... что Ратша...

Он закашлялся. Значит, не худой. Ратша. Имя у человека всё-таки было.

— Скажи... волки. Не говори... что в омут ходил. Мать... не надо.

Микула сглотнул.

— Скажу.

Ратша сжал его рукав сильнее.

— Добей.

Микула отдёрнулся.

— Нет.

— Добей, волхвёнок.

— Я не...

— Лесом не дотащишь. Живота нет. Муччится буду до ночи… потом все одно подохну. А ночью встану. Или волки вернутся. Или он...

Ратша посмотрел на меня.

— Только не… не он.

— Что не он? — спросил Микула.

Ратша смотрел только на него.

— Не