Чужая стезя - Михаил Тут

Лес расступался неохотно. Ветки цепляли одежду. Снег скрипел под ногами. Где-то впереди пахло дымом. Настоящим дымом. Не гарью Мерова из памяти Святослава, не бензином из моей смерти. Дымом очага. Живым.

Я вышел к краю поляны и увидел старый дуб — кривой, чёрный, упрямый. У корней лежал камень со знаком, похожим на круг, из которого расходились короткие корни-лучи. Рядом тлел костёр. Чуть дальше темнел низкий вход в полуземлянку.

Капище.

Память Святослава шепнула слово и тут же провалилась.

У костра сидел мальчишка лет четырнадцати: худой, большеглазый, в овчинном полушубке. Он дул на ложку, ел из деревянной миски и что-то бормотал себе под нос.

Потом увидел меня. Застыл. Ложка зависла у рта.

— Дед! — пискнул мальчишка.

И тут земля встала горизонтально и ударила меня снегом прямо в лицо.

Глава 3 Капище Рода

Сначала был дым.

Не огонь, не тепло, не спасение, а именно дым — горький, травяной, въедливый. Он лез в нос, горло, глаза и будто пытался выкурить из меня всё лишнее.

Получалось у него неплохо. Ледяной холод и усталость слегка отступили, оставшись где-то на границе восприятия.

Я открыл глаза и сразу пожалел. Потолок низкий, земляной, укреплённый кривыми брёвнами. Между брёвнами торчал мох. Надо мной висели пучки трав, корней и каких-то серых нитей, похожих на высушенные кишки. Очень хотелось верить, что это всё-таки растения.

Лежал я на шкурах. Не на больничной койке, не под белой простынёй, не в мире, где от тебя пахнет спиртом, лекарствами и беспомощностью. Здесь пахло дымом, сырой землёй, овчиной, кровью и человеком, который давно решил, что мыло — для городских мажоров.

Рёбра ныли. Бок жгло. Запястья пульсировали. Голова гудела, горло царапало, ноги ломило от холода и бега. Я пошевелил пальцами. Они послушались. Пошевелил ногой — и она тоже послушалась.

Сначала я просто лежал и чувствовал это. Боль, тяжесть, судорогу, холод. Всё то, что нормальный человек проклял бы с первого вдоха. А я лежал и почти улыбался. Живой. Молодой. Двигаюсь.

Потом память вернулась полностью, как ведро ледяной воды за шиворот. Омут. Святослав. Борята. Сулица. Лес. Огонь. Мальчишка у костра.

Я резко дёрнулся, пытаясь подняться. Мир качнулся, в глазах потемнело, и чья-то сухая ладонь толкнула меня обратно в шкуры.

— Лежи, княжич. Встать ты успеешь. Упасть — тоже.

Голос был старый, хриплый и спокойный. Не добрый. Просто уверенный. Так говорят люди, которые давно перестали спорить с чужой дурью и ждут, пока люди сами выбьют ее из головы ударами о каждую встречную стену.

Я повернул голову.

У очага сидел старик: худой, жилистый, в серой рубахе и старом овчинном кожухе, с белой бородой, заплетённой в две короткие косицы. Лицо узкое, нос крючком, глаза светлые и неприятно внимательные. Возле колена лежал посох — не украшенный, не парадный, а такой, которым удобно и ходить, и бить по голове. Кстати говоря, без нехилого набалдашника. Значит, не магический, решил я, и про себя рассмеялся. А вслух захрипел.

Рядом топтался тот самый мальчишка, что был у костра. Лет четырнадцати, может, пятнадцати, худой, с длинными руками и испуганными глазами, которые пытались казаться взрослыми. В руках он держал мою сулицу.

— Оружие верни, — прохрипел я.

Горло отозвалось так, будто я попытался проглотить наждак.

Мальчишка крепче сжал древко. Старик даже не повернулся к нему.

— Чтобы ты мне тут все кишками украсил? Нет.

— Это моё.

— Уже нет.

— Я с ним пришёл.

— Ты с ним упал лицом в снег. Это другое. А в этом месте ничего твоего нет, здесь все только мое.

Логика была неприятная, но крепкая.

Я осмотрел себя. На запястьях — свежие повязки. Бок под рёбрами стянут чем-то липким и пахнущим хвоей. На груди и животе синяки. Чужое тело Святослава выглядело так, будто его сначала убивали, потом передумали, потом решили убить снова, но снова бросили на середине.

В общем, примерно так всё и было.

— Где я?

— В землянке. У капища Рода.

Я посмотрел на старика внимательнее.

— Капище Рода? А ты значит, волхв?

Старик наклонил голову.

— Так уж получилось.

- Понятно… что-то я… мне… не очень хорошо.

Мальчишка с сулицей попятился на полшага.

— А ты хотел хорошо? Тебя принесло к костру с меровским знаком, чужой кровью на одежде, сулицей в руке и глазами, как у человека, который только что вылез из могилы и не согласен с результатами похорон. Хорошего тут мало.

Он сказал “меровский знак”, и у меня кольнуло под повязкой на груди. Там, где: круг и четыре реза нарушали бесполезность этой части тела у мужчин. У женщин в этом месте все гораздо разумнее устроено.

— Кто ты? — спросил я.

— Тот, кто не дал тебе сдохнуть в снегу.

— Имя. Хочу знать имя своего спасителя.

— Горыня.

— Спасибо, Горыня, — сказал я.

Мальчишка улыбнулся и тут же спрятал улыбку, но поздно. Я кивнул на него.

— А это кто?

— Микула.

— Ученик?

— На мою беду.

— Дед! — возмутился мальчишка.

— А что? Был бы на радость, я бы так и сказал.

Микула покраснел, но спорить не стал. Дисциплинированный.

— Сколько я был без сознания?

— С вечера до утра. Потом ещё день бредил. Сейчас снова вечер.

Значит, почти сутки.

— Погоня?

Горыня шевельнул угли палкой.

— Ночью прошли рядом. Под утро вернулись с собаками. Днём ещё кружили. След мы сбили, но далеко они не ушли.

Микула переступил с ноги на ногу и гордо выпрямился.

— Я сбил! Дед только рядом стоял. Собаки не взяли.

Горыня хмыкнул.

— Учится.

Он поднялся. Я напрягся.

Старик заметил. Он вообще, кажется, замечал всё.

— Лежи. Укрывку обновить надо.

Он откинул шкуру у входа. В землянку ударил холод. Я увидел кусок поляны: снег, чёрные стволы, старый дуб, серый камень у корней, тлеющий костёр. Всё выглядело тихо. Слишком тихо.

Горыня взял щепоть соли, красную нитку и глиняную чашку с водой. Микула сразу стал серьёзным. Старик вышел наружу.

Я, разумеется, попытался встать. Боль полоснула по боку, колени стали ватными, в глазах поплыли чёрные пятна.

Микула метнулся ко мне с сулицей наперевес.

— Лежи!

— Да понял я.

— Не похоже.

Мальчишка хотел добавить ещё что-то, но снаружи запел Горыня. Он тянул слова низко, почти под нос, будто разговаривал