Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов

— Чего он так опустился-то? — буркнул я, нехотя погружаясь в нюансы грядущей конфронтации.

— Килька говорит, с каждым годом он всё меньше обращает внимания на всё.

— Кроме тульпы?

— Кроме тульпы.

— Значит, эту битву он проиграл.

Поднялись по крыльцу, на который, казалось, лет сто не ступала нога человека. Да уж… Я ни разу не фанат социалистической модели общества хотя бы потому, что я в принципе не фанатического склада человек, но всё же было нечто разумное в том, чтобы превратить все эти здоровенные и дорогущие частные владения в места общественного пользования. Вместо одного подыхающего от тоски идиота тысячи людей получают пользу и удовольствие.

Я взялся за дверной молоток и постучал. Удары гулко отдались внутри дома. Послышались шаги. Это было даже неожиданно. Вайб царил такой, будто в доме вовсе нет ни одной живой души, а дверь сейчас с загадочным скрипом приоткроется сама, приглашая войти во тьму, из которой тебе уже не вернуться таким же, как был.

Однако дверь открыл дворецкий. Я его помнил по прошлому визиту. Дядька сильно постарел за прошедшее время и носил повязку на глазу.

— Господин Соровский, я полагаю?

— Он. Я пришёл забрать своих детей.

— Прошу вас.

Нас провели в гостиную. Здесь пахло затхлостью. Если закрыть глаза, то впечатление было такое, будто зашёл в хрущёвку, где с незапамятных времён живёт древняя-древняя бабушка. В запахе было всё: ковры на стенах, салфетка на телевизоре, рассохшиеся деревянные рамы окон, забитые чёрт знает чем антресоли и шкафы, полные пожираемой молью одежды, которую никто уже никогда не наденет, но которую нельзя выбросить, потому что «вдруг пригодится». Внуку на свадьбу, или ещё куда…

А откроешь глаза — шикарная аристократическая гостиная. Картины, покрытые пылью. Стол, с которого пыль кое-как вытирают. Стулья… на которые, честно говоря, жутковато садиться. Кажется, сядешь — и из под-тебя вылетит облако пыли.

Гостиная была пуста.

— Подождите немного, о вашем визите уведомлены, — попросил дворецкий.

Я кивнул. Истерить и предъявлять требования прислуге смысла не было никакого, этот несчастный тут ничего не решает. Лучше приэкономить энергию на главного босса.

— Что с глазом? — спросил я.

Дворецкий как-то слишком уж быстро отвернулся и буркнул:

— Повредил… Случайность.

— Вам тут настолько хорошо платят?

— Не жалуюсь…

— Ясно. А другой прислуги не осталось?

— Приходящая кухарка только. Всех разжаловать изволили… — Тут дворецкого немножко прорвало, и он полушёпотом быстро заговорил: — Хозяин чудить начал три года назад! К каждому столбу свою эту, страшную, ревнует. Она не спит ночами — и он не спал, ходил за нею тенью, следил. А та и рада стараться! То на конюшню к кучеру пойдёт, то повару глазки строит. Все повылетали! Я один остался, потому как старый и страшный, ещё и глаз… Зрение не очень, так что уборщик из меня аховый. Но платят, это вы верно упомянули, очень хорошо. Оно же видите, как вышло? У хозяина по статье расходов на прислугу — одна сумма, и он её не менял, как платил, так и платит. А Кирилл Умоляевич изволили в ту пору доброе дело сделать. Взяли и всю почти эту сумму мне одному и отдали. Так и сказали: ты, мол, Георгич, только не уходи, на тебе одном всё и держится. Как от такого жалованья уйдёшь!

Я с уважением кивнул, представив, сколько Георгич получает от килькиных щедрот. Этак внукам можно будет оставить нечто поинтереснее, чем поеденная молью одежда. Да и самому пожить.

— А детей-то он зачем приволок? — не выдержал я всё-таки и перешёл к делу.

— Христом-Богом клянусь, господин Соровский, дети сами пришли. Их Сфера Семёновна у ворот встретила и привела в дом. Напоила — пить они хотели, долго по жаре шли. А потом отвела к хозяину.

Мы с Диль переглянулись. Она пожала плечами и в тон дворецкому, полушёпотом, сказала:

— Килька упоминал, что Зиновьев уже даже ему почти не доверяет, ничего не рассказывает. Он сам в полном недоумении относительно происходящего.

— Покажи мне кого-то, кто не в недоумении…

И тут, как раз под реплику, послышались шаги. Дворецкий сноровисто отскочил от нас подальше и встал по стойке смирно у входа в гостиную, как будто часовой на посту.

Шаги были лёгкими, женскими, и я без удивления увидел старую знакомую тульпу. Она мне улыбнулась — так по-человечески.

— Александр Николаевич, доброго дня!

— Ваши бы слова, да Богу в уши, — сказал я с отработанной аристократической холодностью. — Полагаю, вы понимаете, что означает мой визит. Оставим в стороне светские разговоры. Где дети?

— Они в библиотеке с господином Зиновьевым, у них всё хорошо. Они вот-вот к нам присоединятся. — Тульпа повернула голову и посмотрела на дворецкого; тот, верно истолковав взгляд, поспешил удалиться. — Я взяла на себя смелость не извещать их о вашем визите, иначе они, разумеется, сразу бы примчались. Их не связали и не приковали, они тут совершенно добровольно.

Это-то меня и пугало. Слетав на разведку, Диль принесла взрывающую мозг новость: близнецы сидят с Зиновьевым в библиотеке, читают книжки и о чём-то оживлённо болтают.

— Госпожа Тулпанова… Мне грустно, что приходится говорить очевидные вещи. Детям по пять лет. Вопросы их доброй воли станут иметь юридическое значение лет этак через тринадцать. А до тех пор определяющим фактором в их жизни является моя воля. И я не желаю, чтобы они приходили в этот дом и общались с этим человеком.

— Понимаю. Понимаю, — улыбалась тульпа, совершенно невозмутимая. — Уделите мне всего лишь пять минут. Потом вы уйдёте отсюда со своими детьми и, если будет на то ваша воля, никогда больше не вернётесь.

— Такой вопрос: а если я не уделю вам пять минут?

— Значит, я позову детей немедленно. Я не в том положении, чтобы вам угрожать, и не в том, чтобы диктовать условия.

— В таком случае, у вас пять минут.

Мы всё-таки сели на пыльные стулья, и никаких облаков из них не поднялось — и на том спасибо. Диль осталась стоять в полной боевой готовности. Толку от этой готовности было мало: как мы успели выяснить, драться с тульпой Диль не могла при всём желании, они были физически несопопоставимы и просто проходили друг сквозь друга.

— Александр Николаевич,