Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов

— Как и все мы.

— Это не очень смешно. Тогда, в тюремной камере, я спросила вас, что будет со мной, когда Зиновьев умрёт, и вы уклонились от ответа. Я была готова на что угодно, на любые условия, лишь бы выбраться оттуда. И здесь мне нравится гораздо больше, не стану лгать. Однако пять лет безоблачной жизни навели меня на тяжёлые мысли. Зиновьев умрёт. Я, скованная нашим договором, останусь здесь, бродить медленно истаивающим призраком. Через сто лет обо мне никто не вспомнит, мне неоткуда будет брать силы. Впрочем… Впрочем, я исчезну, перестану существовать гораздо раньше.

Я смущённо откашлялся. Всегда чувствовал себя неуютно, если в моём присутствии начинали пороть чушь.

— Вы, полагаю, догадываетесь, что я исчезну гораздо раньше, чем через сто лет. И вообще люди, которые доживают до ста лет, как правило, не то чтобы слишком этому радовались. Слабость, болезни, проблемы с головой — всё это отравляет существование. Вы же просуществуете гораздо дольше любого человека, и при этом не будете испытывать перечисленных выше неудобств. И вы ещё на что-то жалуетесь?

— Это не совсем так: вы не исчезнете. Закончится ваш земной путь, но он — лишь начало. Вы уйдёте дальше, в миры, неподвластные человеческому воображению, в сопровождении фамильяра. А я просто растворюсь. Понимаете? Меня не станет. Навеки.

— И что вы предлагаете? Подыскать вам нового мужа?

— Не знаю. Я прошу вас подумать, Александр Николаевич. Все эти пять лет любой наш разговор так или иначе упирался в вас. Мне кажется, что я знаю вас лучше, чем ваша супруга, хотя это, безусловно, не так. Вы никогда не отказываете тем, кто просит о помощи.

— Речь о людях. Я не отказываю людям. Вы — не человек. Вы — иллюзия, питаемая людьми. Когда о вас забудут, вас попросту не станет, и это правильно и закономерно.

— А разве с людьми не так? Будь на моём месте обычная, живая девушка — разве бы вы не прониклись к ней сочувствием?

— Если бы она жаловалась на то, что через сто лет её жизнь закончится, я бы посоветовал ей повзрослеть. Жизнь — это не количество прожитых лет, а качество. Проливая слёзы по ограниченности человеческой жизни, ты эту самую жизнь упускаешь, она слезами протекает сквозь пальцы и уходит в землю. Хочешь жить — живи здесь и сейчас.

— Вы жестокий человек, Александр Николаевич.

— Я просто давно вышел из подросткового возраста, Сфера Семёновна. Хороший матрас и вкусный ужин интересуют меня куда больше непосильных философских задач. Не то чтобы я этим гордился — нет. Честь и хвала людям, которые до старости презирают бытовые удобства, швыряя свои жизни на алтарь служения истине. Если такой человек обратится ко мне за помощью, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Для вас я сделать ничего не могу. Пять минут, должно быть, на исходе.

Я встал и постарался выражением лица продемонстрировать, что хочу увидеть обещанных детей. Тульпа откинулась на спинку стула и прищурилась на меня.

— Вы же понимаете, что мне нечего терять?

— Прекрасно понимаю.

— И когда речь зайдёт о спасении жизни, я выйду отсюда. Даже тюрьма будет предпочтительней, чем смерть.

— Значит, будет тюрьма.

Тульпа не нашла во мне жалости. Я и сам её не находил. Трудно жалеть такое существо, которое совершенно очевидно не испытывает никаких эмоций, а просто холодно рассчитывает варианты. Сознание вроде как есть, а личности… личности, пожалуй, что и нет.

— Какой омерзительный парадокс. — Тульпа вытянула ноги, глядя на меня с прищуром. — Я была создана, чтобы наполнить мир любовью…

— Вы были созданы, чтобы уничтожить академию в угоду конкуренту. Позовите детей, или я отправлюсь за ними самостоятельно.

Лёгкое движение, и туфелька упала на пол. За нею последовала вторая. Тульпа погладила левой ступнёй — правую.

— Мне тридцать три, — напомнил я. — Не двадцать восемь.

— И?

— Старею. Мудрею. Зрелище, безусловно, приятное. Как эстет — выражаю вам своё восхищение. Но массаж делать не буду, от поцелуев также воздержимся.

Издав вздох разочарования, тульпа встала.

— Что ж, ожидайте.

Она ушла, оставив на полу туфли. Диль их попинала с сумрачным видом. Туфли пинались.

— Одежду настоящую носит, — буркнула моя фамильярка.

— Ну да, она же голой создана. Господин Зиновьев не скупится на наряды для своей куклы.

— Почему ты её так ненавидишь, хозяин?

— С чего ты взяла?

— Из разговора. Тебе совершенно не было её жаль?

— М-м-м… Нет. Но это не значит, что я её ненавижу. За что её жалеть-то? Что она хорошего сделала? Это всё то же существо, которое хочет видеть мир у своих ног, но вынужденно меняет это на простую возможность хоть как-то существовать. Если ей сейчас предоставить свободу, она вновь начнёт очаровывать всех встречных-поперечных и даже этого не скрывает. А ты что, ей сочувствуешь?

— Нет! Мне просто стыдно, что я упустила детей, и я говорю о чём угодно, чтобы убедиться, что ты со мной разговариваешь и не очень сердишься.

Я засмеялся, привлёк к себе Диль и взъерошил ей волосы.

— Никого ты не упустила. У тебя не было задачи за ними следить днём.

Из глубины дома донёсся приближающийся топот ног. Как будто стадо газелей убегало от льва.

— Папа! Папа! — На меня налетел любвеобильный тайфунчик о двух головах. — Пап, мы познакомились с дедушкой Эмилем!

— С кем⁈ — простонал я. — Это он так представился?

— Нет, он представился просто Эмилем, но он ведь — дедушка!

На мгновение мне сделалось грустненько. Сколько там Зиновьеву лет-то? Пятьдесят пять? А для них уже — дедушка. Я вот как-то малодушно себя убеждаю, что дедушки начинаются годов с семидесяти, а то и с восьмидесяти. А тут родные дети — хрясь в глаза правдой-маткой.

— Александра Александровна, вы побывали в гостях у аристократа и по-прежнему находитесь у него дома. Как можно говорить за глаза подобные вещи?

— Так он одобрил, — вмешался Валера.

— В смысле?..

— Мы его назвали дедушкой, а он лишь посмеялся и ничего не сказал.

— Господи… Всё, уходим отсюда.

— Пап, мы устали…

— А кто вас заставлял сюда пешком тащиться? Извозчик снаружи ждёт.

— Ура, извозчик! — и близнецы помчались к выходу. Такие уставшие, что хоть сейчас на соревнования по стометровке.

*