Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

аплодировал. И плакал. И Климова, стоявшая рядом с ним, плакала. От неё это было, наверное, вполне ожидаемо. От Покровского и Костаковой, замерших по обе стороны от Маруси — нет.

Николай Сергеевич стоял, прижав руки к груди, и по его щекам текли слёзы. Он не скрывал их и не стеснялся. Тощая Костакова, всегда такая сдержанная на людях, сейчас рыдала, уткнувшись в плечо Маруси.

— Поставьте мне табуретку в её палате. Я буду рядом, — прошептал я, снова глядя на Оксану.

Спину ей накрывали стерильной салфеткой. Светлый локон на шее шевелился в такт ударам сердца. Оно билось, значит, она жила. Значит, жил и я. И даже если чёртов визг в голове не прекратится никогда — не важно. Ничего не важно, ничего не имеет значения, кроме вот этого еле различимого покачивания светло-русых волос на шее Оксаны. Не стальной. Живой. Моей.

Что-то укололо в левую кисть. Рефлекторно отдёрнуть руку не удалось. Опустив глаза, увидел пальцы Серёги Мальцева на своём предплечье, сжавшие его, как тисками. И иглу шприца, и поршень, толкавший что-то жидкое и прозрачное мне в вену между сухожилиями над первыми фалангами среднего и безымянного пальцев.

Мерзкий писк сумасшедшего стоматолога с визжащей бормашиной, сидевшего верхом на трансформаторной будке, был последним, что я запомнил.

Нет, последним была спина жены, покрытая йодными разводами, с белой салфеткой на ней. Она взмывала к небесам. Или это я падал…

Глава 3

Боль потери

Первым вернулся изводящий писк. Накатывая волнами, становясь всё увереннее и звонче, он заполнил сперва всю голову, а потом и весь мир вокруг. Будто сперва прилетел один комар, потом ещё несколько — и вот уже копошащаяся серая стая пеленой облепила брезентовый палаточный полог. Так, что под весом миллионов тонконогих полосатых кровопийц прогнулись, кажется, столбики палатки. На которых держалось всё моё мироздание, изнывавшее от давящего монотонного гула.

Я резко встал. Вернее попробовал резко встать. Тело повело вправо, словно мышцы спины с одной стороны включились в движение позже, чем с другой. В боку резануло. Открыл глаза — и в них резануло тоже.

Каморки с низким тёмным потолком вокруг не было. Была светлая палата, небольшая, на три всего койки. Я лежал у стены. С табуретки рядом со мной поднимался Андрей Ильич Березин.

Товарищ Дед что-то говорил, но за проклятыми комарами с бормашинами я ничего не слышал.

— Что с Оксаной? — выдохнул я. Наверное, опять излишне громко выдохнул.

Он поморщился, подходя ближе, двигаясь как-то слишком уж быстро. На соседней койке шевельнулось одеяло. Березин положил мне руки на плечи, укладывая обратно.

Не знаю, кто, где и чему уж там учил старых чекистов, но мне будто поезд в грудь пришёл — на подушку аж отбросило. Хотя ни резких движений, ни ударов я не замечал. Я вообще ничего не замечал, глядя в блёклые глаза под седыми бровями.

Он сперва приложил палец к губам, дождался, когда я кивну, запоздало поняв, что общение пока стоит ограничить. Потом неожиданно заботливым движением поправил одеяло на мне, и сел рядом, подтянув не глядя ногой табуретку. Звука, с которым колченогая больничная мебель должна была предсказуемо проехаться по крашеным доскам пола, я тоже не слышал.

Андрей Ильич полез за пазуху, под накинутый халат, и вытянул из внутреннего кармана пиджака маленькую, меньше ладони, записную книжечку с огрызком простого карандаша. Покосился на меня, закинул ногу на ногу и прямо на коленке начал что-то строчить.

Я водил глазами по палате. Судя по свету — день, и давно день. Хмурый, пасмурный, но не сумерки точно. В том, что он хмурый — сомнений не было. На мне лежало серое больничное одеяло в пододеяльнике с чёрным штампом, пахшее сыростью и хлоркой. Ими же пахли, кажется, стены и пол в палате.

На соседней койке лежал раненый с наглухо перевязанной головой. Из-под одеяла торчала большая ступня в йодных пятнах. Выше над ней и над коленом, угадывалась конструкция аппарата Илизарова.

На койке у противоположной стены сидел ещё один хмурый раненый, у него аппарат был на правой руке, покрытый холщовым чехлом, от чего фигура его казалась странной, несимметричной — один бицепс значительно больше другого, в рукаве обычной полосатой больничной пижамы. На лбу бритой головы — глубокие складки, такие же, но вертикальные — между бровями. И внимательные серые глаза под ними.

«Оксана рядом, дышит, живая. Тебя прооперировали, вынули три осколка. Как себя чувствуешь?» — какой красивый, однако, почерк у Березина. Но даже его было трудно читать, потому что буквы после слова «живая» взялись расплываться и плясать, как и пол с потолком палаты. Я закрыл глаза и попробовал ещё раз научиться дышать. Почти получилось.

— Кто с ней? — судя по тому, что лицо Деда не дёрнулось страдальчески, шёпот удался уже лучше.

«Белова постоянно, Ильина и Покровский заходят каждые полчаса. Как себя чувствуешь?» — последний вопрос был ненавязчиво подчёркнут двумя идеально ровными полосками, как сказуемое. Вероятно, он был важен для него. Но не для меня. Правда, испытывать терпение старого волкодава вряд ли стоило.

— Чувствую себя хорошо. Могу работать. Где Коля?

По лицу Березина в ходе моего ответа прошли три волны эмоций. Первая — явное облегчение. Вторая — что-то, похожее на скептическое сомнение доброго дедушки, которому голозадый внучек говорит: «Дай мне, деда, твою саблю, я пойду и всех врагов заборю!». Третья — боль, от которой он снова сморщился, хотя я, кажется, шептал, а не орал.

Он забрал из моих рук записную книжку. Я смотрел на свои пальцы, радуясь тому, что они по-прежнему не дрожали. Не замечая того, как заострились углы нижней челюсти и подбородок товарища Деда. И как карандаш в его руке дважды начинал и дважды прерывал движение к чистому листу.

«Лиду убило».

На этот раз буквы были будто другой рукой написаны. Такой же чистой, но не такой твёрдой. Но мне вдруг стало совсем не важно, кто и какие буквы писал. Перед глазами стоял, а точнее сидел, в головах только что прооперированной мной Оксаны Коля, наш санитарный казак. Со свежезашитыми щекой и боком. Плачущий. Несколько минут назад овдовевший…

Бомба, разворотившая правое крыло дома номер сто шестнадцать по Интернациональной улице, была не единственной, упавшей на Тамбов. Этот налёт был самым массированным за всё время. Пострадали заводы и склады, был частично разрушен вокзал и подъездные пути. Погибло много людей, стариков, женщин, детей. Беременных…