Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

class="p1">Березин знал их, наверное, поимённо, единственный или один из нескольких во всём городе. Остальные знали только тех, кто был близок и дорог — дедушек, бабушек, жён, сестёр, детей. Я в прошлый раз запомнил многих: старуху, чью ногу притащила следом её ошалевшая дочь, Таню Сухорукову, Серёжу, гордо носившего теперь прозвище «Хват», уже почти научившегося писать, удерживая карандаш двумя железными «пальцами», которые приделал ему доктор Николин.

Теперь я помнил ещё и Лиду Чарную, медицинскую сестру, которую мы с Тимофеевым и покойными Саней и Палычем, Митрохиным и Костыревым, отбили под Перегоновкой у фашистов. Вместе с моей Оксаной. Которая лежала сейчас где-то рядом, борясь за жизнь. Только, кажется, впервые за последние дни и недели, находясь рядом, я думал не о ней.

— Его нельзя сейчас отпускать на фронт, — мне показалось, что удалось сказать шёпотом.

Березин толкнул в плечо. Я открыл глаза и увидел, как он раздражённо качает головой. Значит, только показалось. А ещё показалось, что морщины на лице командарма Ершакова стали значительно глубже. Он что-то говорил в прижатую к уху чёрную телефонную трубку, временами морщась. Наверное, от того, что хотел привычно дублировать команды отрывистыми рублеными жестами правой руки. Которая сейчас для резких движений точно не годилась.

«Разберутся. Спать сам можешь, или укол нужен?» — значилось на очередном листочке записной книжки. И почерк снова прыгал.

Проваливаться в медикаментозный сон, особенно зная об убойности здешних успокоительных, не хотелось никак. В том, что заснуть получится самому, не было никакой уверенности. Перед глазами была клевавшая носом Лида за нашим столом. Которого больше не было. Как и её.

— Бумагу и карандаш дайте, пожалуйста, — изо всех сил стараясь ограничить количество выдыхаемого воздуха, проходившего сквозь передавленное горло, попросил я.

Березин хмуро кивнул и поднялся, перебросившись, кажется, парой фраз с сероглазым командармом, который уже положил трубку на рычаги и смотрел на меня непонятно. Но, кажется, точно без приязни. Мне было всё равно.

Бумагу и карандаши принесла бледная и заплаканная Света Костакова. Оставила на табуретке у койки, послушала пульс, померяла давление и вышла. Хотелось бы сказать, что бесшумно, но шумов вокруг меня и так не было никаких. Все их заглушал проклятый писк и гул в голове. Ставший как-то внезапно горьким и заунывным.

Лучший способ отвлечься от чего бы то ни было — горя, радости, тревоги, печали — это работа. Раньше, по крайней мере, всегда было именно так. Правда, раньше вокруг никогда не было сорок первого года, эвакуационного госпиталя и фашистских бомбардировок. Не гибли друзья. Вернее, гибли, но не так и не такие. Не умирала на руках и под ножом жена. Но других способов у меня всё равно не было. Поэтому я поднял так высоко, как только смог, тощую подушку на спинку койки, скрутил и подложил туда же одеяло, поднял табуретку и попытался пристроить её на животе и ногах, чтобы получилось подобие столика. У меня был такой в прошлом, то есть в будущем, на него можно было ставить ноутбук и работать или смотреть кино прямо лёжа. Здесь такие номера не проходили — советская мебель, а больничная в особенности, будто целенаправленно исключала саму мысль о комфорте и удобстве. Многофункциональными устройствами тут были, наверное, только товарищи с улицы Энгельса, всё остальное — сугубо утилитарное. Табурет — для того, чтобы сидеть. Если составить в ряд у стены несколько и накрыть шинелью — можно сделать детскую кровать. Но точно не журнальный столик.

Неудобная мебель вдруг взмыла надо мной, пока я в очередной раз пытался пристроить её так, чтобы удобно было не только ей. На живот лёг командирский планшет. Я поднял глаза. Товарищ командарм ставил здоровой рукой табуретку на место возле койки.

— Спасибо, Филипп Афанасьевич, — сказал я.

Он только поморщился и отмахнулся. И что-то сказал, но я не понял. Хотя, судя по тому, как дёрнулась пятка на соседней койке, говорил он не мне.

Лист лёг на жёсткую кожу планшета, будто прилипнув к ней. Удобно. Карандаш замер в руке. С чего бы начать? В своём времени я бы начал с того, что стал чертить на полях узоры, кружки и стрелы, как та метель у Пастернака. С которым дружили семьями покойные родители моей жены… Так, сейчас не об этом! Кружки и стрелы, а ещё сложные узоры из запятых и ломаных линий как-то помогали собраться с мыслями. Кто-то цветочки рисовал, кто-то — кубики. Мелкая моторика вообще показана, особенно при черепно-мозговых травмах и нервных расстройствах. Вот только, во-первых, не было никакой уверенности в том, что она поможет. А во-вторых, было стойкое убеждение, что из этих кружков и стрелочек специалисты-чекисты смогут узнать чего-нибудь лишнее. Или не смогут, но потратят на это время, которое могли бы уделить чему-то более полезному и важному. Поэтому карандаш стоял, уткнувшись серым носом в одну точку. А я думал.

К этому как-то располагало то, что в палате со мной были замкомфронта и командарм. В иных обстоятельствах я бы, по заветам доктора Преображенского, молчал и слушал. В моих — ничего, кроме заунывного гула, слышно не было. Оставалось молчать. В этом я был, без преувеличения, большим специалистом ещё с детства. Мама рассказывала, что и говорить-то начал не то в три года, не то даже позже, но зато сразу законченными предложениями, по-взрослому, без «мама», «баба», «ам».

Меня поместили в палату, которая наверняка охранялась лучше, чем любое другое место не только в «четырёхсотом», но и в Тамбове вообще. Значит, пользу и интерес для органов я по-прежнему представлял. Оксана была рядом, значит, переживать за то, что на неё кто-то нападёт или даже что-то упадёт, не было нужды. У этих людей такие номера не проходили. Придумать что-нибудь, чем можно было бы уговорить, или, в моём случае, письменно убедить сержанта Чарного отказаться от срочного отбытия на передовую, я не мог. Сам бы я на его месте точно сел в эшелон и поехал на запад. Или пошёл пешком, днями и ночами меся сапогами ледяную ноябрьскую грязь. Для того, чтобы добраться до противника, и стрелять, резать, рвать руками и зубами. И умереть, разумеется. Потому что в жизни смысла бы не видел. Дело партии и товарища Сталина — это, конечно, аргумент, как и Родина. Но для того, чтобы воспринимать такие аргументы, нужно обладать критическим мышлением. Или хотя бы каким-то вообще. Я помнил, как оперировал Оксану, на одних рефлексах, на чуйке и мышечной памяти.