Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

И отголосках памяти обычной, где прочно сидели намертво вбитые советской медицинской школой знания. У меня была цель — чтобы она выжила. У Коли такой цели больше не было, как и, наверное, способности мыслить здраво. Если бы вчера случилось непоправимое — я бы точно не смог. Поэтому и сейчас мыслей о том, как помочь ему, не было ни единой. Оставалось только надеяться на то, что более ответственные старшие товарищи и впрямь «разберутся». Кто, если не они?

Так, что мы знаем о ноябре 1941 года? Кроме Вязьмы, блокады Ленинграда и окружения Москвы? Ничего как-то на ум не приходило, будто мысли распугивал проклятый визг прямо за лобной костью. Пойдём от простого. Какие проблемы могут быть у отступавших войск? С грибком и «окопной стопой» понятно, всё, что помнил, я уже изложил и отправил. И уже неделю назад с эшелоном, что пришёл забирать в глубокий тыл раненых на излечение, пришли ящики с алюмокалиевыми квасцами. Значит, это уже работало. Что ещё?

Старые книги, читанные в юности, подсказали ответ. В тех, что читал в детстве, такого не было — там были героические красноармейцы и командиры, пионеры-герои, комсомольцы и комсомолки, сражавшиеся с фашистами. Их главными противниками были гитлеровцы, полицаи и голод. В других книгах, для старших, про другие войны, и противники были другими. Да и свой опыт тоже давал подсказки. Война — не всегда, далеко не всегда героические подвиги, марши, парады и знамёна. Но всегда — вши и дизентерия. А тут, кажется, ещё и холера была…

Докладные вышли развёрнутыми и подробными. В запале даже набросал вошь и чесоточного клеща. Здесь с ними боролись, прожаривая бельё и обмундирование, от чего оно быстрее изнашивалось, мазались керосином, от которого потом появлялся дерматит, или просто мылись с мылом. Помогало оно слабо, а вот чисто вымытые руки и лицо на морозе быстро покрывались кровавыми трещинами. В моём времени знали способы и получше.

Смесь серы с минеральными маслами, да даже с обычным подсолнечным, работала куда эффективнее. Мази, кремы или пасты наносились на швы белья, на запястья, лодыжки и волосистую часть головы. Масляная плёнка закупоривала дыхальца вредных насекомых почти на полсуток, а ещё помогала справляться с морозом, снижая риск появления фурункулов. Смывалось всё это раствором глины или золы с водой, экономя мыло, которого никогда не хватало.

Кишечные инфекции тут лечили, а вернее боролись с сильнейшим обезвоживанием, вызванным ими, вливая подкожно или внутривенно физраствор. Сделать это с соблюдением стерильности удавалось не всегда, и любой укол мог не спасти, а убить. Просто водой поить больных было без толку — она проходила сквозь организм, почти не всасываясь. А про натрий-глюкозный котранспорт в кишечнике известно стало гораздо позже. Но я-то помнил соотношение глюкозы, соли и воды, которое работало. На литр простой кипячёной воды — чайная ложка обычной соли и восемь чайных ложек сахару. Если дефицитный, как и многое другое здесь, сахар не доступен — мёд, крахмал, патока или тёртые сухари, которые амилаза расщепит до нужной глюкозы. Эффект похуже, чем с сахаром, но гораздо лучше, чем просто полоскать кишки водой, вымывая последние соли. Вспомнилось и правило выпаивания малыми порциями — по чайной ложке каждые двадцать минут. Такую дозировку мог принять организм, измученный изнуряющими рвотой и поносом. Да, это не аппарат остеосинтеза, конечно. Но даже эти простые для моего времени, но неизвестные здесь правила могли спасти тысячи, десятки тысяч жизней. Причём не только среди бойцов, но и среди мирного населения — дизентерия и вши не делили людей на штатских и военных, мёрли все одинаково. А теперь, выходит, получали шанс, даже два шанса. А уж если вспомнить, сколько народу сгорело от сыпного тифа в годы войны…

Березин заглянул в палату осторожно, едва ли не воровато.

— Заходи, Андрей Ильич, не робей. Спит он, — негромко сказал Ершаков.

— Давно ли? — уточнил, проходя к нему ближе, товарищ Дед.

— Минут пятнадцать как. Тощая эта приходила, компоту нам принесла. Его стакан отдельно стоял на подносе. Непростой, наверное, стакан был?

— Вас, генералов, не проведёшь, — невесело хмыкнул Березин. — Непростой. Доктора говорят: при контузии покой положен и постельный режим, и полное отдохновение для мозга. Да где ж его взять-то…

— Мозга-то? — усмехнулся командарм.

— Мозгов-то, Филипп Афанасьевич, у этого — хоть торгуй, — вздохнул чекист. — Да только кроме везения ещё и бе́ды валятся на него, да густо так. Молодой, вроде, парень, а глаза — как у меня. И друзей за несколько недель потерял без счёта.

— Если б без счёта, — неожиданно вздохнул генерал.

— Это да… Они, доктора-то, говорят, тех, кого вытянули, забывают сразу. Вроде как спас — и дело к стороне, работа такая. А вот тех, кого спасти не смогли, помнят всегда.

— А мне один говорил, что у каждого хорошего врача за спиной кладбище. И чем старше и лучше доктор — тем оно больше. А у военных-то врачей — и вовсе особый счёт, — он потёр ладонью лицо.

— Слыхал и такое, — согласился Березин. — Но ты же сам понимаешь, почему он тут у вас лежит.

— Понимаю. Не только потому, что не будь этого твоего Николина, ни меня, ни Фёдора Яковлевича бы тут не было.

— Ага. На чьём-нибудь персональном кладбище лежали бы. Или на разных — он на нашем, ты на немецком, — звякнул металл в голосе Деда.

— Может, и так, — неожиданно покладисто согласился командарм с майором госбезопасности. — Но мы, вроде как, всё сделали, что ты просил. Губермана того вытащили. Бумаги нужные подготовили.

— За это — спасибо, Филипп Афанасьевич, — помолчав, кивнул он. Встал и дошёл до койки сипло дышавшего во сне Николина. Забрал с табуретки исписанные листы. — Фу ты, пакость какая…

— Чего там? — охнул, неловко пошевелившись, Ершаков.

— Глянь-ка, вшу изобразил. И ещё дрянь какую-то с лапами. Натурально-то как. Ого… — вчитался в строки Дед.

— Интересно? — командарм не стал заглядывать в листы, которые чекист ему не показывал. Не имел такой привычки.

— Про квасцы помнишь, говорил тебе? Способ, как за гроши обезножевших в строй вернуть? — не отрываясь от бумаги, проговорил Березин.

— Помню. Тут, говорят, и дальше дело пошло, не только стёртые да намозоленные ноги лечат, но и оторванные начисто, — покосился на него сероглазый.

— Лечат, ага. Липовые отращивают, как в той