Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

что было извлечено два осколка, один из брюшной полости, второй из области средостения. Комиссия, любая комиссия, вряд ли приняла бы подобное описание проделанной работы, но мне было не до подробностей, и интересовали больше отметки о давлении и температуре. Судя по ним, из комы она вышла через некоторое время после операции, а возможное воспаление так и не началось. Остро захотелось обнять и расцеловать замершую сусликом рядом сестру. Чудом совладал с собой. Поднял с тумбочки карандаш, исправив последние назначения. Теми дозировками, что были там, только слонов лечить, или доводить до гепатита, сажая печень. Коллеги явно очень переживали за товарища Николину, перестраховываясь. Я, пожалуй, на их месте тоже волновался бы — еле спасли, железку из самого сердца вынули, когда счёт на секунды шёл, да положили в палату, рядом с которой вторая, совсем уж страшная, и вокруг вьются коршунами чекисты…

Вернув карандаш сестре, обернулся. В палате было шесть коек, все заняты. Кто на вытяжении, кто в гипсе. Оксана лежала на дальней у окна по правой стене, от правой руки тянулась трубка системы к флакону на стойке капельницы. Подошёл ближе, будто продавливая воздух и время, ставшие неожиданно плотными, густыми, как и гул в голове.

Она спала. Светло-русые волосы выбились из-под косынки, по их движению я видел дыхание, ровное, размеренное, плавное. Очень хотелось взять её за руку, сесть рядом, смотреть, не отрываясь ни на секунду — даже полшага сделал ближе, но остановился, потратив, наверное, все последние силы. Нельзя. Сон, как любят шутить терапевты, лучшее лекарство. Тем более на третьи сутки после операции.

Серые озёра распахнулись внезапно, я видел, как сузились зрачки, реагируя на тусклый, еле видимый свет керосинки. Сфокусировались на мне. Узнала. Спёкшиеся губы разошлись.

Я прижал к губам палец, а потом обвёл рукой палату. Её ресницы, длинные, пушистые, хлопнули два раза. Второй — медленнее, потому что были уже мокрыми. Губы дрогнули и скривились. Я сделал строгое лицо и показал кулак. Левая рука героической Оксаны Палны, военврача третьего ранга, змеёй метнулась к моей, притягивая кулак к губам. Она прижалась ими к костяшке мизинца, а потом и зубами прикусила чуть. Так, как закусывают свой собственный, чтоб не зарыдать в голос. Мы были с ней одним целым. Снова. Я глубоко вздохнул и задержал дыхание. Сердце колотилось в груди, как тогда, когда я летел с ней на руках сквозь дым пожаров и тучи чёрно-белых мух, застилавших всё вокруг. Так боясь не успеть…

На плечо легла чья-то рука. Я сглотнул комок в горле, не в силах обернуться, отвести взгляда от Окси, моей Окси. Моей живой жены. Она отпустила мой кулак, сперва прижав палец к губам, а потом сжав свой, грозя мне со строгим лицом, пусть и с заплаканными глазами. Вот же язва!

Сестра тянула меня за рукав, выгоняя из палаты. Ну да, разбудил раненую, режим нарушать принялся, как Козырев какой-нибудь! Что за пример вы подаёте выздоравливающим, товарищ доктор⁈ Эта мысль заставила улыбнуться широко, искренне, и та же самая улыбка отразилась на лице Оксаны. Я склонился и поцеловал её. Кажется, только сейчас поняв, что она и в самом деле жива. И совершенно точно будет здорова. Кивнув с благодарностью сестре, вышел из палаты, чувствуя спиной взгляд жены. И её любовь.

За дверью на табуретке сидел и смотрел на меня Коля, снова сжимая в руке нож. Хотя взгляд его был острее и ранил больнее.

Товарищ Дед нагрянул аккурат после обеда, который нам, как особам императорской крови, подали прямо в палату.

Одного генерала-лейтенанта «кормил» майор, один из тех адъютантов, что ворвались тогда в оперблок, портя нам рабочую обстановку. У него работали обе руки, в отличие от капитана, который стоял чуть позади. Судя по запаху, чувствовавшемуся очень ярко, наверное, потому что доступных чувств стало на одно меньше, товарищ замкомфронта лакомился перетёртым отварным мясом, разведённым в наваристом бульоне. Продовольствие поступало в него через шланг из большого шприца, который майор наполнял уже в третий раз из чугунной латки-утятницы, завёрнутой в одеяло. Здоров был пожрать товарищ генерал-лейтенант.

Сероглазый командарм, впрочем, не отставал, орудуя левой рукой без привычки, но с энтузиазмом. У него было картофельное пюре, кажется, со шкварочками, и паровые котлеты. И непременный компот, на который я теперь, наверное, до конца жизни буду смотреть с недоверием.

Надо мной возвышалась скорбным изваянием товарищ Плетнёва, с какой-то радости решившая лично принять участие в питании отдельно взятого контуженного хирурга. За её появлением в палате Филипп Афанасьевич наблюдал с неожиданной для генерала смесью восторга и уважения — всё-таки дамы подобных гренадёрских статей попадались нечасто. Кажется, даже единственный правый глаз товарища Костенко, не перекрытый полосами бинтов выглядел заинтересованно. Я молча рубал, что дали, хмуро косясь на Зину, застывшую над душой, сложив привычно руки, поджав губы и сделав брови домиком. Как на поминках, честное слово. До того времени, пока она не склонилась забрать посуду. И не всучила мне бумажку, сложенную вчетверо, с видом революционера-подпольщика. Я вскинул глаза. Она прикрыла свои, чуть выпятив губу. Наверное, это значило: «От неё, ага, ёксель-моксель». Бумажка тут же перекочевала в карман пижамы, а приход Зинаиды сделался объяснимым — за полным профилем, а тем более анфасом товарища Плетнёвой можно было не только личную переписку в тайне сохранить. Наш бывший тракторный холодильник ХТЗ-120 за ней тоже притаился бы без проблем.

Удостоверившись, что письмо нашло адресата, Зина выпрямилась. Судя по размаху рта и напряжённым венам на шее — не молча. Досадливая гримаса командарма это подтвердила — видимо, он не любил или не привык, когда кто-то орал громче него, будучи ниже по званию. Вот в этот-то момент и заглянул Андрей Ильич.

Он явно что-то говорил, но я по-прежнему ничего и никого, кроме здоровенного комарика с фонариком и бормашиной не слышал. Зинаида Ивановна засобиралась как-то быстро, со скоростью, свойственной кому-то значительно менее габаритному и, может, чуть помоложе. Но говорить я об этом, понятно, не стал, да и подумал-то как-то вскользь, исподволь. Никогда не любил обижать женщин, тем более правдой, тем более — таких, как она.

Товарищ Дед о чём-то перекинулся сперва с командармом, а потом и с замкомфронта, которого уже отсоединили от питания. Если я понимал правильно, беседа у них шла на чём-то вроде бинарного машинного кода, «ноль-один» — Березин что-то говорил, а изваяние генерала-лейтенанта (гипс, бинты, аппараты ЧКС-41) давало реакцию, поднимая пальцы, указательный или большой. Ну, судя по тому, что я знал