Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

Закончив не то доклад, не то совещание, Березин подсел ко мне, вынимая давешнюю записную книжку. Ну, или такую же.

«Как думаешь, когда вернётся слух?»

Однако, ребусы начались. В будущем, может, медицина и развила успехи и достижения этих лет, но вот про контузию особой конкретики так и не получила. Я точно знал только одно: в любой момент можно было уйти в кому. И очень повезёт, если не с концами. Но его такой ответ вряд ли устроил бы.

— В прошлый раз дней через десять начал слышать, — стараясь контролировать количество и скорость выдыхаемого воздуха, ответил я.

Березин наклонился чуть ближе и моргнул, давая понять, что услышал. Наверное, в этот раз шёпот удался, или вышел тише, чем хотелось.

«Ни о чём не волнуйся, выздоравливай. Госпиталь под охраной».

Эх, Андрей Ильич, Андрей Ильич, да если б я только за сохранность госпиталя переживал… Но губы прошептали другое:

— Спасибо! Дайте ещё бумаги.

Он нахмурился, будто раздумывая, даже висок потёр, словно вместо простой просьбы я ему мигрень наколдовал, и застрочил в своей книжечке.

«Нагрузку придётся уменьшить, консультанты так велят. Можешь выходить на прогулки».

Щедро. Весь «четырёхсотый» пашет, как проклятый, а Ваня Николин сидит под облетевшим клёном на лавочке, кутаясь в тулуп, принимая солнечные и воздушные ванны? Хотя…

— А с Ненашевым и старшим Сухоруковым могу увидеться? По делу.

Он снова задумался. Не знай я, какой год на дворе — точно предположил бы, что чекист сейчас прослушивает в наушнике гарнитуры команды и рекомендации аналитиков из Центра. Но год был сорок первый. Тут Центром каждый был себе сам, а такие как он — в особенности.

«Выйди в коридор после тихого часа, в 17:00».

Ещё лучше. Почти как «приходи вчера». Откуда бы мне знать, который час? Мои-то подаренные им же часы раскололись о бордюр возле Дома Культуры, да так, что в операционной я сорвал с руки один ремешок с пустым корпусом — ни стрелок, ни стекла, ни шестерёнок-пружинок. У командарма мне, что ли, спрашивать регулярно, чтоб он на пальцах передавал? Или замкомфронта завести, как будильник, чтоб он в нужное время мне тоже чем-нибудь не загипсованным помахал? Тьфу ты, да что ж за мысли-то такие⁈ Видимо, черепно-мозговую травму не зря травмой называют. Нормальные так не шутят, права была Оксана, кругом права.

Но тут Дед удивил в который раз.

Он хлопнул себя по лбу и полез во внутренний карман. И извлёк оттуда часы! Те же самые, только не на ремешке, а на браслете, как бы не серебряном даже. Ну, не на платиновом же? Довольный произведённым эффектом, чекист положил их мне на одеяло.

Я взял, осмотрел. Точно, те же самые, и гравировка всё та же! Наверное, корпус кто-то из его орлов подобрал в операционной, а остальное потом часовщики доделали в рекордные сроки. Ну, по таким заказам таких людей по-другому и быть не могло. Вот только с привычным по книгам «приложить к уху, чтоб послушать, как тикают» ничего не вышло. Мои часы не удивили, потому что гудели точно так же, как и всё вокруг, внутри и снаружи головы. Досаду, появившуюся, наверное, на моём лице, Березин привычно отзеркалил.

«Заводили в восемь утра, велено раз в сутки теперь завод поддерживать» — написал он.

Да уж, в части «поддерживать заводы» его ведомство тоже точно было на высоте. Так управиться с промышленным изготовлением аппаратов остеосинтеза никому другому бы сроду не светило. А со старыми мастерами, с Кондратием Степанычем и Фёдором Пантелеичем я хотел поговорить о другом — о полицентрическом коленном суставе, новой ноге, которую задумывали уже давно. Но только о ней разговор завести я думал чуть позже, после того, как попрошу их сделать кое-что для себя. Ну, то есть не только для себя, конечно, но и для себя тоже.

— Спасибо большое, Андрей Ильич!

Он опять едва не вздрогнул. Но кивнул, вроде как «и вам не хворать». А потом повернулся вместе с табуреткой к остальным «жильцам». Я не знал, о чём они говорили. Я смотрел на часы, на секундную стрелку, и думал о том, что до выхода в коридор, которого ждал не меньше, чем вся страна — выхода Леонова в открытый космос, оставалось совсем немного, каких-то пару часов. И их можно будет провести с пользой — думая о том, как же организовать учебный процесс в будущей хирургической школе. В том, что она со дня на день будет построена, сомнений как-то не возникало. Не давали ни мастера здешние, ни тем более чекисты ни единого повода усомниться в их невероятных результативности и оперативности. Название, кстати, я придумал уже давно, как раз в тот самый день, когда Березин озадачил шуткой, где я лично клялся товарищу Сталину обучить сотню хирургов своим «фокусам».

С этими мыслями я отвернулся к стенке, не забыв широко и заразительно зевнуть. И заворочался под одеялом, вроде как устраиваясь удобнее. А на самом деле — доставая записку. Рискованное, конечно, мероприятие — читать тайную личную корреспонденцию, не имея слуха, но имея за спиной старого чекиста и двух генералов. Но для дважды контуженного — в самый раз. Для влюблённого — тем более.

«У меня всё хорошо. Знаю про Лиду. За Колей присмотрю. Не волнуйся и выздоравливай скорее».

Почерк был округлый, почти детский. Листочек, размером чуть больше спичечного коробка, оторванный от тетрадного, пах ландышами. Я сжал его в кулаке и прижал к губам. Жива. Она жива и будет здорова. Господи, как же мало надо, оказывается, для счастья!

— Уснул, что ли? — поинтересовался Андрей Ильич, не поворачивая головы.

— Вроде, да. Зевал уж больно заразительно, — ответил командарм, смотревший на спину молодого хирурга поверх плеча старого чекиста.

— Ну и хорошо, пусть спит. Мастера и подождать могут. У них там всё отлажено, по-военному работает, как часы, — Дед покосился назад. Николин, кажется, спал.

— Хорошо работает? — с интересом уточнил Ершаков.

— Не то слово. Плотники ноги делают и болванки для рук. Ну, не то, чтоб прям для рук, но если по локоть оторвало, а потом вдруг появляется возможность ложку держать, нож, топор там или молоток… — задумчиво почесал подбородок Березин. Сегодня он был небрит.

— А стрелять? — насторожился командарм.

— Наверное, можно и так придумать. Да только надо ли? — поднял глаза на него