Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

В. и заведующей лабораторией антибактериальных агентов Якобсон Л. А. были изложены поэтапно проведённые работы по получению пенициллина. Даты и объёмы проделанных исследований и изысканий поражали — вряд ли это было возможно в принципе. Но результат был, на последнем листе, на строгом бланке другого ведомства. И визы на нём стояли такие, что сомнений не оставалось — для этих невозможного не было. А мне, кажется, вскоре предстояло расписаться ещё в нескольких документах о неразглашении. Но главным было не это.

Выждав, пока снова станет меньше трясти, я сунул Березину почти под нос последний листок. Ткнул пальцем в нужную строчку. Он сощурился дальнозорко, чуть наклонив голову и кивнул. И достал из того же чудо-портфеля пузырёк, обёрнутый в бумагу!

Пальцами, которые снова, кажется, начали дрожать, я принял флакончик с притёртой пробкой, и развернул листочек-обёртку. Он! Это он, пенициллин! Осенью 1941 года, полученный в советской лаборатории, миновав месяцы проб и ошибок, бессонных ночей, изматывающей работы биологов, химиков, лаборантов! И получен уже промышленным способом — вот тут же номер партии через дробь указан, первый! Значит, всё было не зря. Значит, лекарство вот-вот пойдёт во фронтовые госпиталя, и выполнять директиву «вернуть в строй не менее 80%» станет более реально. И плевать-то мне с высокой колокольни на то, какими острыми глазами, буквально прожигая мне правую щёку, смотрел на меня сейчас товарищ Дед, и на то, что он при этом думал, глядя на моё лицо. Которое почти всегда было привычно хмурым, а сейчас сияло, наверное, от счастья, почти как вчера, в палате, после поцелуя Оксаны.

Березин протянул левую руку ладонью вверх, видимо, требуя препарат обратно. Но я быстро закрутил головой.

— Там у раненой гнойный перитонит! Иначе не спасти! — пытаясь быть максимально убедительным, сказал я.

Судя по тому, что дёрнулся даже Паньков, получилось быть максимально громким. Андрей Ильич поморщился и махнул рукой. Оставляя в моих пальцах надежду на спасение неизвестной женщины.

Корпуса́ областной больницы, поименованной в записке незнакомым мне пока товарищем Вамберским «губернской», находились в другой части Тамбова, за Вознесенским собором, на перекрёстке Московской и Моршанской улиц. Я там до сих пор ни разу не бывал, но зато довелось не раз видеть другие лечебные учреждения, и здесь, и в прошедшем для меня будущем. Логика расположения зданий и отделений везде была примерно одинаковой, поэтому и тут заблудиться вряд ли вышло бы, даже не будь со мной провожатых с улицы Энгельса. Но они были, как был и ведомственный автомобиль, влетевший на территорию больничного городка с юзом. И вставший колом у нужного крыльца старого трёхэтажного корпуса из красного кирпича, так, что я долбанулся лбом в спинку сиденья водителя. Но драгоценный пузырёк, конечно же, не повредив и не выронив. И пальцы больше не дрожали, вовсе. Раз меня привезли делать мою работу — значит, я её сделаю.

По ступеням взлетели в холл, светлый и просторный, куда шире нашего, в «четырёхсотом». Две сестры, дожидавшиеся, видимо, именно нас, что-то говорили, Березин что-то им отвечал. Наверное, доводил до личного состава, что доставленный консультант по гнойной хирургии — вот этот самый молодой парень, контуженный и глухой, как тетерев. По крайней мере, лица у сестричек сразу стали похожими: одинаково вытянулись и отражали примерно поровну сочувствия и недоверия. Но недолго. Во-первых, мы пролетели мимо, почти не сбавляя скорости, а во-вторых, недоверие в органам тут явно не поощрялось.

В операционную Дед не пошёл — только заглянул и что-то, наверное, крикнул или скомандовал бригаде, уже занимавшей места у стола. Я сразу кинулся мыться, удивив санитарок — не каждый раз руки к тебе протягивает гражданин в больничной пижаме. Но, к чести их, сориентировались коллеги быстро. И мне предстояло заданный темп поддерживать.

— История? — стараясь говорить потише, спросил я.

Старшая из двоих кивнула и отбежала в сторону, чтобы почти сразу вернуться с бумагами. Я пробежался глазами, продолжая остервенело тереть кисти и предплечья щёткой. Температура поднялась почти до сорока́. Судя по записи — сделали её совсем недавно, даже чернила подсохнуть не успели, вон, смазались чуть. Значит, данные актуальные. А вот ситуация поганая.

Руки обожгло и тут же заморозило — дезраствором ливанули щедро. Перчаток не дали, но я тут, в страшном сорок первом, уже почти привык к тому, чтобы выходить против безносой с голыми руками. Надеясь только на собственные знания, навыки, память… и старое доброе советское железо. Материализм, привычный всем здешним, и вполне характерный для меня ещё по той жизни, редко подводил, и я старался всегда руководствоваться именно им. Для хирурга очень важно мыслить рационально. У меня получалось почти всегда, даже когда резать и шить приходилось детей, стариков, молодых калек. С Оксаной вот только совсем недавно подвёл материализм — её по всем здешним правилам следовало бы сходу списать в «двухсотые». Зато не подвело тогда что-то другое, от материализма далёкое, и моя жена была жива. В отличие от… Нет, об этом сейчас даже думать нельзя!

Подходя к столу, я ожидал чего угодно. Но только не этого.

Под маской с эфирно-хлороформной смесью было бледное лицо нашей Лиды! Лиды Чарной! Которую мы все считали убитой при бомбёжке!

Так! Спокойно. Дышим и думаем. Чудеса, может, и случаются. Товарищ Дед мог, наверное, и ошибиться. Или разыграть какую-нибудь одному ему известную и понятную комбинацию. Но для моих дальнейших действий, как и для того, будет ли Лида жить дальше, всё это не имело ни малейшего значения. Мне нужно было просто делать свою работу, опять, как обычно. Или лучше.

Я потряс головой, будто проверяя, хорошо ли завязана маска на лице. Обвёл взглядом бригаду, смотревшую на меня без радости, надо полагать, с самого моего появления в их операционной.

— Здравствуйте, коллеги, — надеясь, что не стану орать, сказал я.

Пожилой мужчина возрастом, наверное, ближе к Березину, а то и постарше, и чернобровая женщина, явно старше сорока, скорее к пятидесяти, сдержанно кивнули в ответ. Сёстры, стоявшие у стола, повторили жест.

— Есть ли снимки? — без особой надежды спросил. Откуда бы? Это же не травма, а акушерское, к чему тут рентген? Но пожилой удивил, кивнув на рамку.

Снимок был очень неплохим. До шедевров Леонида Ильича из нашего «четырёхсотого» ему было далеко, конечно, но с задачей он справился. Свободный газ под диафрагмой я увидел и на нём. Да, погано. Но пока не смертельно.

Ощупал живот. Он был щедро залит йодом, так, что почти не