Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

Татьяна в который раз пересматривала листы с назначениями. Почерк у сероглазого хмурого парня был отвратительный, буквы понимались скорее интуитивно, пометки «внутримышечно» и «внутривенно» вообще были какими-то странными закорючками. Но латинские названия и цифры были понятными, и это было важнее. Как и рисунки, особенных пояснений не требовавшие. На одном из них было что-то, похожее одновременно и на ящик, и на купель, и на аквариум. Это что-то стояло в корытце, куда должна была наливаться горячая вода, нагревавшая стенки и матрасик внизу. Это было куда удобнее постоянной возни с горячими бутылками и грелками, которыми обкладывали недоношенных сейчас. Не было понятно только назначение двух круглых отверстий в передней стенке. А объяснить странный хмурый парень, военврач второго ранга Николин, пока не мог. Вернее, мог бы, но отвлекать его, ходившего между палатами матери и ребёнка, казалось бестактным. Он выглядел так, будто спасал своих собственных жену и сына, и даже к еде, доставленной из столовой, притронулся только после того, как начала снижаться температура и у младенца. Равнодушно, как уголь в топку, забрасывая в рот, не чувствуя ни вкуса, ни удовольствия. Татьяна Клавдиевна по себе знала это состояние, когда ты сделал всё, что мог, для спасения пациента, и теперь его будущее зависело уже не от тебя. И это сердило и расстраивало до невозможности.

— Володя, что ты думаешь об этом юноше? — обернулась она к мужу.

— Думаю, нам сам Господь его послал, Танечка. Или не нам, а этой мамочке и её крохе, — задумчиво проговорил Владимир Фёдорович, бессменный заведующий гинекологией губернской больницы.

— Осторожней бы, — негромко проговорила супруга.

— Ты сама видела, его сам Березин привёл за руку. Корпус охраняют, как никогда прежде. Не удивлюсь, если нас с тобой и сейчас внимательно слушают и записывают, — не отрываясь от бумаг, отозвался он. — Но ничего иного я ни сказать, ни помыслить не могу. Кем бы ни был этот странный паренёк, он хирург от Бога. И нам очень повезло, всем нам. Я читал об этом лекарстве, англичане изобрели. Но на вкладыше к флакончику писано по-русски. Если этот препарат и впрямь работает так, как полагает Николин, то это ещё одно чудо, и чудо великое. За неделю победить сепсис…

— И всё же не стоит лишний раз… — закончить мысль, понятную и вполне объяснимую, Татьяне Клавдиевне, заведующей родильным отделением, не дали.

Скрипнула дверь ординаторской, и на пороге появился Андрей Ильич Березин. Жена посмотрела на мужа с заметной тревогой.

— Виноват, товарищи, но дело безотлагательное, — сообщил, подходя ближе к столу, товарищ майор госбезопасности. На ходу открывая свой видавший виды портфельчик. С ним подмышкой, в старого покроя костюме-тройке, взъерошенный и небритый, он выглядел бы, как отставной инженер или бухгалтер. Если бы не глаза, острые и цепкие по-змеиному, по-волчьи… но точно не по-людски.

— Здесь расписки о неразглашении, — он выложил на стол бумаги на бланках облуправления НКВД. — Всё, что связано с Иваном Николиным, а в особенности с использованием нового препарата отечественной разработки, является строго секретным. Полагаю, вы меня понимаете?

— Понимаем, Андрей Ильич, — кивнул Владимир Фёдорович, передавая супруге бланки, где внизу стояли её фамилия и инициалы, оставляя себе свои. — Мы изложили в истории его методику ведения операции. Эти записи, вероятно, следует вымарать?

— Оставьте, как есть, — поморщился Дед. — Уж чего-чего, а методик-то его известно уже немало…

— Так это и есть тот самый, о котором весь город судачит⁈ — ахнула Вамберская. — Который безногих ходить учит заново, а безруких к труду возвращает?

— Ну, положим, ходить — пока только одноногих, — ещё сильнее скривился Березин. — И про труд говорить несколько преждевременно — новый протез по его конструкции пока есть и работает только у мальчишки-дошколёнка. Но — да, это тот самый.

Он вздохнул тяжко. И ссутулился. И как-то сразу стало понятно, что страшный, смертельно опасный чекист, гроза шпионов, вредителей и врагов народа, так же страшно, смертельно устал.

— Рюмку коньяку, Андрей Ильич? — нерешительно предложила Татьяна Клавдиевна.

— Не откажусь, Танечка, — кивнул он, присаживаясь на кушетку. Убрав и прочитав предварительно подписанные ими бумаги. — Трудные времена нынче, и в стране, и в Тамбове.

— Ну так война, — с пониманием протянул Вамберский, вынимая из шкафчика крошечные, едва ли не с напёрсток, рюмки.

— Она, подлая, она, — горестно вздохнул старый чекист. — А про Николина — вы всё, что он вам тут понапишет-понарисует, изучите очень внимательно. До сих пор промашек не давал наш самородок, всё, чего ни измыслит, работает, да на диво. Мои ребятки бумаги-то скопируют все обязательно, но вы, если в чём-то особую пользу увидите — немедленно сигнализируйте.

Он пригубил напиток, прижмурившись блаженно.

— Амброзия! Старый, видать, Володя?

— Так и я не новый, Андрей Ильич, — усмехнулся невесело зав гинекологии.

— А я тогда и вовсе раритетный выхожу? — в шутку нахмурился Березин.

— Думаю, как и в случае с коньяком, возраст тут только на пользу, — ответила вместо мужа Татьяна Клавдиевна с улыбкой.

— Ой, лиса-а-а, — погрозил ей пальцем Дед, улыбнувшись в ответ. — Боюсь, тут сравнение не в мою пользу. Вот прямо чувствую: десяток-другой бы годков долой — куда легче было бы дело. Но, тут уж пути, как водится, неисповедимы.

Они одновременно, все втроём, повернулись в красный угол. Откуда на них с отеческой мудростью взирал с портрета товарищ Сталин.

— Москва как с цепи сорвалась, — неожиданно доверительно, хоть и едва слышно, проговорил Березин. — Бригады хирургов стягивают аж из Свердловска, Омска и Новосибирска. Прислали графики прибытия, с каждым эшелоном почти. Партийной важности дело, как иначе-то? Такие подписи на бумагах стоят — дух захватывает.

— Значит, про академию тоже не пустое болтают? — уточнила тихо Татьяна.

— Ну, академия-то, положим, больно громко сказано, — сощурился Дед, — но школа будет точно. Корпус обещали сдать послезавтра. Как вот только он станет лекции там читать, глухой-то?.. Хотя, оно, может, и на пользу: как задумается о чём — голосит, как протодьякон.

Врачи и чекист хмыкнули почти одинаково.

— А от меня к вам, дорогие мои, просьба будет ещё отдельная, персональная, — продолжил он, будто бы и